– Все дело в нашем НАМЕРЕНИИ, – говорил Гран. Он произносил это слово так, будто оно принадлежало другому языку. Он говорил это весь день. А еще смотрел на меня и оценивал, слишком явно оценивал, а я всеми силами стремилась показать, что тоже не новичок на дороге и знаю, как это делается.
Я тянула руку и тянулась сама к каждой машине, но выглядела, как пугало, отчего-то воткнутое в обочину.
Дошло до того, что Гран поинтересовался, как я отнесусь к тому, чтоб нам разделиться в случае необходимости.
– Резко отрицательно! – буркнула я и с тоской вспомнила о Сорокине, с которым мы уже разделились: он бы мне такого не предложил. Но, с другой стороны, с ним я сама не пошла. Гран только пожал плечами.
Очень сильно хотелось что-то предпринять, и самое неожиданное, что я смогла сделать с досады, – это забраться на черно-белый полосатый бортик, отделяющий трассу от крутого кювета, и пройтись по нему, размахивая руками и плохо балансируя. Гран смотрел снисходительно.
Даже будто кивнул. Я спрыгнула и обернулась к трассе.
Она была пуста. Закат горел такой спокойный и классически алый, что хотелось думать только о вечности, а о машинах и трассе забыть.
– "Газель"! – вместе вскинули руки. Через минуту в машине.
– Вам куда, ребята? – обычный вопрос.
– Как можно дальше, – обычный ответ.
– Садитесь, мне в Тольятти. Только я гнать буду, в шесть там быть чтоб, а то дамбу закроют, тогда до вторника на этой стороне и пинать.
Так нами выстрелили – и мы полетели.
Мы летели всю ночь, и у драйвера нашего была только одна кассета, зацикленная на реверс. Музыка в машинах – это особая статья, по ней можно сразу определить, что за человек тот, кто тебя подобрал.
Обычно наслушаешься блатняка и попсы, но этот драйвер был молодым и серьезным, очень сосредоточенным человеком, музыка у него была электронная, жесткая. Белый туман клочьями вырывался из-под фар.
После полуночи водитель подсунул нам пару подушек, и Гран тут же благодарно уснул. Я смотрела на него с ужасом: он будто не читал
Откровения Кротова, всеобщее пособие по автостопу, где четко сказано:
"В машине спать КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО".
Я решила быть стойкой. Драйвер косился на меня и спрашивал, чего не сплю. Я стеклянными глазами пялилась в темноту, кивала и улыбалась, все, типа, нормально, а сама понимала: Кротова он тоже не читал.
С рассветом, когда все было белесо и сыро, вокруг встала громада дамбы Куйбышевской ГЭС имени Ленина – и мощь ее была сравнима с мощью пирамид, зиккуратов и других построек ушедших в забвение цивилизаций. Отдавая дань уважения монументальной эпохе, мы снизили скорость, проехали над Волгой, а после рванули опять. Скоро остановились на повороте, мы соскочили, а добрая наша "Газель" уехала в город.
Было влажно и бело, просыпались ночевавшие у кафе дальники, разъезжались на гигантских своих машинах, а у дороги кружилась стая черных блестящих грачей. Они садились на асфальт, но не улетали: у стоянки лежал грач, и другие, подлетая, пытались заставить его лететь со всеми. Тот дергался, но не мог. Фуры проезжали рядом, так близко, что он клювом мог бы задеть великаньи их колеса, – и даже страха не светилось уже в глазах оглушенной птицы. Мы стояли и смотрели на это: я – с ужасом, не смея приблизиться, Гран – хмуро.
Все дальники разъехались, не взяв нас с собой и не тронув птицу, и тогда Гран сказал:
А ведь это знак. Что он значит? – Взял фанерку и стал отодвигать грача к обочине. Тот раскрыл клюв, перебирал лапами, опирался на крылья, но взлететь не мог. Черные его родственники с граем кружились – и в каждом из них мне мерещилась тень моей Кары.
Когда мы отошли, птицы снова стали слетаться к больному, заставляя его взлететь.
– Странный знак, – повторил Гран.
Сонная семья на шестерке подкинула нас до Самары. Там мы купили простокваши и спустились на пляж, к Волге. Солнце уже разогнало туман, но людей на пляже не было. Я вошла в воду, и река приняла меня, вспомнив.
– Сестра моя, здравствуй…
Потом легла на песок и уснула. Солнце шло выше, солнце шло жарче, а я спала, слушая воду, город над пляжем, моторки, отфыркивающегося после купания Грана. Вышел, лег рядом. Тоже уснул.
Гран – вольный странник. Вольный и странный. Я совсем не знаю его.
Расскажи мне, сестра, что за человек тот, с кем свела меня дорога?
– Гран, скажи, куда мы идем?
– Туда, где Солнце встает.
Трасса несла, подхватив нас, ровно и быстро. В Самаре под солнцем на пляже я проснулась в ужасе: казалось, что мы уже опоздали. Но Гран сказал, что никогда нельзя опоздать на свою машину – ту единственную машину, которая тебе суждена. Эта мудрость поразила меня своей простотой, я приняла ее, и скоро нам встретилась "Газель", груженная черешнею.
Ее вел армянин. Он ехал в Октябрьск. Октябрьск – это под Уфой.
Всю дорогу Гран болтал с ним о ценах на овощи и фрукты, как правильно закупать и вовремя продавать. Громко играла музыка, я почти их не слышала, ела черешню и бросала косточки в окно.
Он высадил нас, мы не успели взглянуть на трассу, как остановилась девятка, которая повезла до Уфы. Ее вел пацан, смеялся шуткам по радио и говорил с Граном о ценах на бензин. За окном неслась зеленая, ярко-зеленая и просторная, чистая и приветливая Башкирия, на горизонте, на холмах ее рисовались идиллические силуэты пасущихся лошадей и нефтяных мини-насосов, похожих на колодезных журавлей. Мне казалось, что я где-то близко к сказке.
Уфу проходили по объездной, и был уже почти вечер.
Был уже почти вечер, и мы вспомнили, что скакнули за сутки на два часа вперед. Перевели часы, сверив их с таймером на магнитофоне в гаишной машине, которая весело подкинула нас до съезда с объездной.
Хотелось выдохнуть и немного передохнуть. С непривычки от долгой езды меня чуть качало. Глаза Грана светились восхитительно. Мы выпили в кафешке чаю, помыли руки, оглядели закатное, сизоватое небо
– и сели в "Ниву", которую вел православный священник.
Он спешил и был из тех, кто хорошо знаком с дорогой. Курил, выпускал дым в форточку, но все сносило ко мне, назад, рассказывал, что едет на похороны настоятеля монастыря под Екатеринбургом. Он был угрюмым и скептичным, и непонятно, как попал в рясу. Гран заговорил о службах, постах, паломничествах и монастырской жизни. Он сказал о себе, что работал в каком-то монастыре и хотел пойти послушником, но передумал. Я впервые слышала, чтоб Гран что-то рассказывал о себе.
– В Саров ходили месяц назад, – говорил дядька-священник, постепенно размягчаясь. – Пешком из Казани шли. Там святое место, у Серафима, туда ходить хорошо. Хорошо туда ходить, и ты вот тоже, как почуешь нужду в духе, приходи в Саров, на святые места молиться. Там и ключи, и вода… Хорошо ходить…
Он так увлекся, что не стал останавливаться на взмах палочки.
Опустил солнцезащитный козырек, на котором с обратной стороны была надпись "Монастырь" – и поехал дальше:
– Шельмы…
В темноте проступали вдоль дороги мрачные леса. Через форточку я ощущала дыхание ночи и уже была готова к очередной бессонной дороге, но наш дядька сказал:
– Не поеду через Сим. В темноте Сим – это знать надо, это чертова дудка.
Гран закивал. Остановились у деревянного, срубом, с высоким крыльцом и узорчатыми наличниками, постоялого двора – иначе не скажешь, такая глубинная старина от этого дома на дороге, в лесу, а кругом – Урал, и единственный фонарь желтый над стоянкой качается. Священник позвал нас с собой, умывал долго и тщательно руки у рукомойника, потом заказал себе пива, борщ, а нам чаю и яичницу.
Он сидел над столом, согнувшись и глядя в тарелку, ел и пил молча, у него была бородища лопатой, угрюмое лицо и спина ломового извозчика.
В горнице было светло и пусто. Мы с Граном казались бледными, худыми, уставшими в ярком электрическом свете.
– Ну, не балуйте, ребята, – сказал дядька, отпуская нас с миром, – вы молодые, до греха вам близко.
Я уже взяла рюкзак, когда Гран подошел к нему под благословение и отвесил земной поклон. После этого, выйдя на темную дорогу, мы попали к молчаливому бессонному камазисту, который шесть часов перевозил нас через Урал. Тогда я узнала, что такое Сим – постоянное восхождение по серпантину, когда звезд становится все больше – что сверху, что снизу.
Из-под Тюмени ехали с мусульманами: двое азербайджанцев гнали две новые "Лады", под лобовым стеклом качалась зеленая шайба с кисточкой и золотым вензелем "Аллах акбар". Гран, только сев и эту штуку увидав, приветствовал их так же, и больше разговор не переходил ни на что, кроме праздников, традиций, Корана. Водителя в нашей машине звали Ромой, он рассказывал, как к ним в Тюмень приезжали арабы, заказчики на какой-то завод, и первое, о чем они спрашивали, попадая в незнакомое помещение, – где здесь восток. Рома был ими восхищен.
Граном он был восхищен тоже, беспрестанно звонил и рассказывал о нас то своей жене домой, то своему напарнику во вторую машину, после чего эта машина оказывалась вровень с нашей, и тамошний водитель кричал что-то в раскрытое окно, радостно и гостеприимно. Иногда так же, через стекло, не останавливаясь, они обменивались сигаретами, зажигалкой, едой и бутылкой с водой.
Расставаться с нами им не хотелось. Они оставили номера телефонов и настойчиво приглашали на обратном пути заехать к ним на шашлык. Гран соглашался, и по его лицу я понимала, что непременно заедет, стоит только возвращаться той же дорогой.
От Омска под Новосибирск нас везла пассажирская "Газель" из