И все-таки я с каким-то окаянным, жалким чувством вспоминаю, как она в одиноком отчаянии моталась с дерева на дерево, нигде не находя себе места. Она мне напомнила Эрвина, одиноко сражавшегося с нами.
Одиноко – по сравнению со всей его страной. Все давно сделали "хенде хох", подняли руки вверх, а он не сдавался. Может быть, это было единственное в своем роде сопротивление в Германии. Но Эрвина вскоре станут покидать и камрады-товарищи, то один, то другой. Их все меньше будет приходить на наши сражения. Пока он не останется один.
Белку мы так и не сумели поймать, но с тех пор она пропала начисто.
Словно сквозь землю провалилась. Знай наших!
Я поинтересовался у военрука, куда бы ее дели, если бы поймали.
– На шапку мала, – бесхитростно сказал я.
– Фамилия? – почуял он почему-то подвох.
– Петров.
– Учти, Сидоров, – не моргнув глазом ответил он. – Никто бы ее не поймал, они здорово кусаются. А во-вторых, отправили бы в живой уголок.
– Но у нас его нет, – встрял в наш разговор Жорка.
– Фамилия? – привычно потребовал военрук.
– Сидоров.
– Запомни, Иванов. Говоришь: нет? С нее бы и начали.
И, довольный собой, отошел. Много все-таки у нас находчивых людей.
ПРЕДАТЕЛЬ РЭКС
А позиционные бои с немецкими мальчишками продолжались с небольшим переменным успехом. Теперь уже по вечерам после домашних уроков.
Мы были готовы начинать сразу же после школы, но немцы отказались.
Они тоже учились и считали себя свободными лишь тогда, когда выполнят домашние задания.
– Век живи – век учись, – хохотнул Витька, а зря.
Видать, потому немцы почти все на свете и выдумали: цинк, рейсфедер, рентген, клейстер, дрель, шпагат, маузер, надфиль, кварц, шницель…
Не говоря уж о воинских званиях: ефрейтор, фельдфебель, фельдмаршал.
И даже "шлагбаум" наверняка происходит от фамилии какого-нибудь бывшего немецкого школьника, вовремя готовившего домашние уроки.
И вот как-то в воскресенье мы одержали первую сокрушительную победу.
Несмотря на численный перевес врага, мы неожиданно ринулись в атаку с криком "ура!" и напали на фрицев врасплох, бросаясь на них сверху прямо в окоп.
Витька умудрился кому-то удачно расквасить нос. И еще один немец чуть не сломал себе руку, с размаху саданув меня кулаком по каске.
Видимо, он повредил какую-то косточку, так он взвыл. Роковую роль сыграла крепость немецкой же каски и моей русской головы под ней, как я теперь понимаю.
Поскольку немцы отказались считать себя разгромленными наголову – моя голова тут ни при чем, – следующий бой назначили через две недели.
– Ну, братцы, теперь держись! – будто полководец, рассуждал
Леонид. – Такая атака удается только раз. С нашими силами в атаку больше не пойдешь, они подготовятся. А вот если они пойдут на нас, нам кранты, у них перевес.
– Они пойдут, точно, – кивнул Жорка.
– А вдруг захватят в плен? – внезапно подала голос Зинка; мы о ней всегда забывали и даже вздрагивали, когда слышали ее голос. -
Захватят, затянут рот, свяжут и запрут в подвале. С крысами, – добавила она.
Мы расхохотались. Но Леонид покачал головой:
– Угроза серьезная. Всех не захватят, но одного запросто могут. Двое куда-нибудь утащат его, а четверо останутся и прикроют их отход против нас троих.
– А давай мы возьмем пятым твоего кобеля, – вдруг предложил Витька.
Мы даже оторопели – вот это да!
– Ну это все равно что танк против пехоты, – усмехнулся Леонид.
– Да пусть Рэкс в засаде посидит, у Зинки в блиндаже. Она его отвяжет, если кому-то будет плен угрожать.
– Так и сделаем, – просиял Леонид. – Порядок.
– Орднунг по-немецки, – блеснула знаниями Зинка.
Сказано – сделано. В условленный воскресный день мы заранее, еще до боя, тайно привели и привязали Рэкса в блиндаже и приказали Зинке его стеречь. Хотя кто кого стерег, подумать надо.
Мы уже как бы попривыкли к боевой обстановке, но вот привыкнуть к тому, что в тебя попадают камнем, было все-таки трудней. Мы и одевались поплотнее, на каждом – свитер, пиджак, пальто.
– Свитер-то зачем? – удивлялась мать.
– Мерзну.
– Что ж ты будешь делать зимой?
– Да какая здесь зима?! – отмахивался я.
– Откуда у тебя синяки? А на спине нет, – удивлялся отчим, намыливая мне в ванной спину.
Сам я до сих пор не умею ее толком мыть. У всех длинных мочалок треклятые тесемки отрываются на второй-третий раз. Признаюсь, я мылся раз в неделю, зато основательно, с мочалкой и мылом, как в российской бане. А родители, словно прирожденные европейцы, принимали душ каждый день. Сам того не зная, старлей здорово похвалил меня, сказав, что нет синяков на спине. Значит, я не показывал спину врагу, не драпал от него, а сражался лицом к лицу.
Но ближе к бою. Мы таки угадали, что враги предпримут атаку. Когда они, выскочив из окопа, понеслись на нас, Леонид закричал страшным голосом:
– Рэкс, фас!
И Зинка выпустила собаку.
– Фас! – кричал Леонид, выскочив из окопа, и, словно маршал Жуков, указывал рукой на противника.
Однако враги не дрогнули и осыпали Рэкса градом камней. Рэкс, запнувшись, повернул обратно и, скуля, спрыгнул к нам в окоп. А немцы организованно отступили к себе в укрытие. Соваться в наш окоп, где была овчарка, они не решились, хватило ума. К нам присоединилась
Зинка, и началась перекричка. Не перекличка, а именно /перекричка:/ противники кричали друг другу.
– Нечестно, мы тоже собаку приведем! – переводила нам Зинка.
– А вас больше! – вновь переводила она, теперь в другую сторону.
И так до бесконечности, до хрипоты.
Мы поздно заметили, что у Рэкса рассечена до крови бровь над правым глазом. Первой узрела Зинка:
– Держите его крепче, – и обработала ему рану йодом. В благодарность
Рэкс чуть не цапнул ее. Немецкая псина, ничего удивительного.
– Вас даже ваши собаки ненавидят! Овчарка-то немецкая! – внезапно заорал Леонид врагам. Зинка охотно и громко перевела немчуре.
– Швайнхунд! – прокричали оттуда.
– Свинья-собака, – разъяснила нам Зинка и растерянно спросила: -
А что, бывает такая порода?
– Нет. Они нашу собаку свиньей обозвали, – хмуро ответил Леонид.
Снова началась перекричка. И договорились о позиционной войне: со следующего раза никто – ни они, ни мы – в атаку ходить не будет, а мы уберем собаку.
– Нет, ну надо же! – возмущался на обратном пути Витька. – Их же больше!
– Ничего, их и под Москвой было больше, – зловеще произнес Леонид, вынул из кармана дамский револьвер, что я ему подарил, и откинул пальцем вбок барабан. В нем медно сияли затылки с капсюлями шести патрончиков.
– Будет мне работы, – нервно хихикнула Зинка.
Мы молчали и старались не глядеть друг на друга. Теперь, давно уже взрослый, я понимаю, что слишком быстро мы становились взрослыми.
ПЕРВЫЙ СНЕГ
Было еще несколько сражений, снова с переменным успехом. Но самое решающее и страшное еще не наступило.
Если вспомнить и посчитать, то мы сражались, наверно, месяца два-три, с перерывами. А тогда казалось – вечность.
В один чудесный, дивный день в городе выпал снег. Вероятно, его не видали здесь лет сто. Он нежными, воздушными шапками и перинами лежал на крышах, на ветках деревьев и на головах старинных памятников, что было им зимой очень даже к лицу. На каждом зубчике штакетников у любого дома, на фонарях и на пожарных колонках стояли невесомые белые столбики, такие же сказочные, как на рождественских открытках Фрагельки, которые я видел в ее альбомах в книжном шкафу.
Весь город высыпал на улицы. Все играли в снежки. Я попал снежком в какого-то немецкого мальчишку. Он, засмеявшись, обернулся, и я узнал
Эрвина. Лицо у него тут же перекосилось, он туго-претуго слепил комок, пару раз слегка подбросил его на ладони, посмотрел на меня и… ушел. Он не желал играть со мною в снежки, он хотел играть со мною по меньшей мере в камни. Для него тоже война не кончилась, хотя мне она, пожалуй, уже надоела. Тем более что в Большой войне победили МЫ.
Ах, как потом я играл в снежки со своими ребятами! Мне казалось, что снег прилетел на облаках из России, которая нас не забыла и посылает нам свой снежный привет. Конечно, я не думал тогда так приподнято, но непередаваемо чувствовал это.
Почему я утверждаю, что снег был из России? Да, так сказать, из-за снежного юмора. Ну какой юмор-то в Германии?! Признанный их анекдот, который я там слышал, заключался в том, что человек, стоявший на стене разрушенного дома и писавший на улицу, мгновенно перестал после замечания полицейского. "Почему вы так быстро прекратили безобразие?" – удивился тот. "Я боялся, что вы меня стащите вниз за струю!" А вот снег и впрямь рассмешил нас. На стене пивной, возле кинотеатра, была нарисована большая, в два этажа, картина: группа веселых пьяниц пьет за круглым столом пиво из большущих кружек. Так снег на ней, играя, залепил глаза предводителю застолья и края всех кружек. И получилась рельефная пивная пена не только на кружках, но и на глазах главного бюргера.
– Глаза залил! – засмеялся старлей, увидев преображенную снегом картину.
Как-то я спросил его:
– А почему у них анекдоты глупые?
– Да, может, потому, что они всех евреев уничтожили или выгнали, – недолго думал он.
…Привычно сбив с проходившего немца шляпу, на этот раз снежком, я крикнул ему радостно:
– Привет из России!
Но по-прежнему считаю, что снежный привет был не им, а нам, русским.