Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
– Это так называемая ложная буря, Яфья! Нашим северным гостям абсолютно нечего бояться!
– За вас же боюсь-то! – тут же вскинулся уязвленный специалист по волшебным наукам.
– Ты за себя бойся, коллега-ага, – насмешливо провопил придворный чародей, важно поглядывая на зардевшуюся под его орлиным взором Яфью. – А за себя мы уж как-нибудь сами справимся!
Вскипевший, как чайник на вулкане, Агафон уже набрал полную грудь обжигающе-шершавого воздуха, чтобы выдать заносчивому сопернику что-нибудь такое-эдакое, но почувствовал, как на плечо ему, успокаивая и сдерживая от необдуманных поступков, легла рука Ивана.
– Агафон, он же местный, он здесь живет, он ведь, наверное, лучше знает. Не заводись, пожалуйста…
В ответ маг рыкнул под нос что-то неразборчивое в адрес слишком много, но не то знающих местных, дернул плечом и сердито уткнулся носом в Масдая.
– Агафон, подержи, пожалуйста, мой инструмент, я себе на физию чего-нибудь всё-таки намотаю… – обеспокоенно сплюнул за борт песчано-пылевым раствором и жалобно попросил друга Кириан.
Не поднимая головы и не глядя на менестреля, волшебник безмолвно протянул руку и принял ценный груз.
– Спасибо!
Его премудрие только молча кивнул.
Абуджалиль с удовольствием заметил отступление и потерю боевого духа противником, выкатил грудь колесом, гордо вскинул голову, победно улыбнулся скромно потупившей взгляд наложнице, и уже хотел было как-нибудь остроумно прокомментировать свершившееся, с последующим прочтением посвященного Яфье стиха, как вдруг почти одновременно произошло несколько событий.
Масдай радостно вскрикнул "Училище на горизонте!"
Те, кто расслышал, привстали, прикладывая руки к глазам, чтобы разглядеть получше долгожданную цель.
И новый порыв бури, обиженной несерьезностью человеческого восприятия и оскорбленной унизительным эпитетом "ложная", вне шантоньских учебников страноведения, написанных в Вамаяси, отродясь к ней не применявшимся, ударил ковер в жесткое подбрюшье. Масдая подбросило и понесло, как оторванную штормом лодку по бушующим волнам. Люди, не успев ахнуть, посыпались с него как горох в хороводящий вихрями песок внизу…
Продолжать полет на нем остались только трое, то ли не расслышавших провокационный возглас ковра, то ли самых нелюбопытных, и поэтому послушно вцепившихся в его края и уткнувшихся носами в его пахнущую шерстью и пустыней спину. Трое, которые так ничего не услышали и не поняли, пока очередной удар ветра не швырнул их всех на что-то чрезвычайно жесткое, подозрительно вертикальное и загадочно-ровное, и они не обрушились вниз, в одну большую человеческую груду, тут же прикрытую сверху оставшимся без пассажиров Масдаем.
– П-поздравляю… вот мы… и на месте… – только и смог пробормотать измученный ковер.
Не менее страдальческий стон в три сдавленных голоса у подножия высокой башни был ему ответом.
– А кто это к нам пожаловал… Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ка?..
К хору мучеников сулейманской пустыни неожиданно присоединился еще один голос, Масдай был взят за край и откинут, и перед помутившимися от немягкой посадки и туч вьющегося в воздухе песка взорами троицы предстало с десяток незнакомцев, закутанных во всё черное.
И лица их было трудно назвать гостеприимными и добродушными даже после очень продолжительной тренировки. Но если даже неизвестный слабоумный оптимист и преуспел бы в таком нелепом начинании, разнообразный арсенал, направленный группой приветствия на свалившихся им на голову гостей, автоматически сводил к нулю все усилия. Ибо и оружие, и позы, и физиономии окруживших их людей говорили, что лозунгом сего жилища является незатейливая мудрость "Хороший гость – мертвый гость".
– Э-э-то… кто?.. – усиленно моргая, слабо попыталась приподняться Серафима, слегка контуженная ударом о гранитные плиты двора.
– Эт-то… они?.. – неуверенно прокряхтел Агафон, лихорадочно пытаясь нащупать среди кучи-малы порученную ему новую лютню, оставив на потом протирание глаз и выплевывание песка.
Клинки ножей, занесенные для приветственного удара, тускло сверкнули в затянутом бурей полуденном солнце…
– Это они!!! – запорошенные пылью очи Селима расширились до предела. Рука метнулась к поясу, вырывая из ножен трофейный кинжал.
Стражник перекатился на колени, готовый купить лишнее мгновение жизни своих друзей ценой жизни собственной… И с изумлением увидел, как лица встречающей делегации расплылись в улыбках, а смертоносная сталь – красно-черная, как и у него – безвредно и тихо вернулась на свое место.
– Так это ты, Абдурахман Серебряный Кулак? – выступил чуть вперед человек с густой короткой черной бородой, покрывающей его лицо вплоть до глаз, словно маска из гуталина.
– Э-э-э… я… – сглотнув сухим горлом остатки песка во рту, нервно кивнул Селим, хотя испуганная душа его из пяток вопила дурным голосом: нет, это не я, прирежьте меня так, чтобы я не мучился!..
– А мы уж думали, что ты не прибудешь, – покачал головой его товарищ справа.
– Я… тоже так думал… – вполне искренне отозвался Охотник.
Первый достал из-под складок плаща какую-то бумажку с привязанным карандашом, и деловито что-то то ли подчеркнул, то ли вычеркнул.
– Ты не признал своих, что ли – за оружие хватаешься? – тонко усмехнулся между тем третий.
– Вы-то своих больно признали, – недовольно пробурчала Сенька, больше всего которую подмывало спросить: "А ваши свои – это кто?"
– Мы думали… что к волшебникам… попали… – тоже ничуть не лукавя, хмуро сообщил Агафон.
– Д-да… – покачал головой первый. – В такую погодку в Лукоморье занесет – и не поймешь, пока зад ко льдине не примерзнет…
– А это кто с тобой, Абдурахман? – спохватился четвертый.
– А-а-а… это… жена моя… Салима… И наемный музыкант. Заграничный. Звать Кириан Златоуст.
– Так ты свои вирши будешь под музыку читать?! – вытаращила глаза команда, доселе невозмутимая, как сто улиток.
– Свои вирши?.. – шире их глаз открылся рот Селима, невзирая на непрекращающуюся опасность словить за секунду не меньше стакана песка.
– Ну да!
– Или ты правила состязания поэтов забыл?
– Представленные на суд жюри стихи должны принадлежать только твоему перу!
– С плагиаторами у нас разговор короткий, – сообщил первый. Все трое гостей, моментально и без дополнительных убеждений, слову его поверили.
– Д-да нет… свои… Конечно свои! – возмущенно надул щеки стражник. – Чужих стихов на дух не надо, но и своих не отдадим!.. Когда начало? Я готов!
Второй сощурился на небо, туда, где, по его мнению, должно было сейчас находиться солнце, встретил глазами лишь песочную круговерть, пожал плечами и задумчиво проговорил:
– Полагаю, часа через два. Ты успел как раз вовремя. У вас есть время, чтобы совершить омовение, перекусить, настроить ваш… э-э-э?..
– Лютню, – поспешно подсказал его премудрие.
– Да, ее… И старейшина Муталиб, – голос говорящего почтительно понизился, словно на Белом Свете уже лет сто как не оставалось человека, не ведающего, кто есть такой сам старейшина Муталиб, – даст сигнал начинать.
– Как? Сам старейшина Муталиб? Не могу поверить! – не удержавшись от ехидства, сделала большие глаза Сенька, и тут же прикусила язык.
Но люди в черном, казалось, ее неосмотрительной язвительности не заметили. И даже напротив – приняли за чистую монету.
– Состязание восхваления кинжала – любимое детище старейшины Муталиба, – торжественно проговорил первый.
– Ибрагим, время идет, пусть Абдурахман подготовится – он и так прибыл на день позднее остальных приглашенных, – вполголоса проговорил на ухо командиру второй, и тот, кого назвали Ибрагимом, согласно кивнул.
– Пусть подготовится. Ведь меньше двух часов осталось… Вахид, проводи Абдурахмана и его свиту в отведенную им келью. А за десять минут до начала зайди за ними – сами они тут заблудятся.
– Вас понял, преподобный Икрам, – почтительно склонил голову второй. – Пойдем, гости. Надо поторопиться. Если, конечно, Абдурахман не хочет выступать со ртом и глазами, забитыми песком.
Не успела дверь крошечной комнатушки, похожей больше не на келью, а на тюремную камеру, захлопнуться за Вахидом – человеком без возраста, с любезно улыбающимся ртом и холодными мертвыми глазами – как ноги Селима подкосились. Он привалился к створке, придавливая спиной, и с душераздирающим стоном съехал по гладко отполированному черному дереву на пол.
– Премудрый Сулейман… Премудрый Сулейман… Пожалей нас, грешных… За какие провинности… Премудрый Сулейман…
– Селим, колись: во что мы вляпались? – Сенька содрала с себя пропыленный насквозь балахон и тревожно уставилась на старого стражника.
– Кто это был? – спросил Агафон, нервно оглядывая окружающие их голые стены, такие же голые кушетки, наводящие на мысль о медицинском кабинете, жестяной рукомойник и маленькое окошечко, затянутое бычьим пузырем вместо стекла.
– Ассасины… – проговорил Охотник тоскливым шепотом, жалобно взирая в потолок, словно рассчитывая, что премудрый Сулейман услышит его сетования, спустится оттуда и заберет их. – Самое их логово… Осиное гнездо… Штаб-квартира, как они это называют… на своем жаргоне… Всего по Сулейманскому полуострову их около двух десятков… говорят…
– Кто говорит?
– Те, кто пообщался с ними и остался в живых, полагаю…
– А кто они вообще такие?