I want to see your face in every kind of light. Я учил английский больше четырех лет, раз в неделю, мне преподавала мамина подруга, служившая на Radio Moscow, - то есть, она давала угнетенному рабочему классу Соединенных Штатов возможность узнать правду о миролюбивой политике Советского Союза и коварных планах их родной американской военщины. В школе английский только начинался. Я же находился на той блаженной стадии изучения языка, когда в любом тексте слышишь ровно то, что тебе нужно. "Я хочу видеть твое лицо, когда вижу свет". In fields of dawn and forests of the night. Мать не понимала английского совсем, хотя сдавала и аспирантский минимум, и еще что-то, а отец мог проговорить все эти песенки наизусть - но понимал меньше меня, и я иногда помогал ему разобрать слова, заполняя лакуны чем-то вроде "кажется" и "тра-ла-ла", но сейчас все было по-другому. "Когда небо только появляется и когда его вовсе нет", - говорил я, в то время как отцу пришлось бы удовольствоваться фразой "что-то про лес и поле". And when you stand before the candles on a cake. Я повернулся к окну, потому что мне не хотелось, чтобы Маша видела мое лицо. "Перед нами стоят свечи и праздничный торт". Oh, let me be the one to hear the silent wish you make. Это была сложная строчка, а мне нельзя было прерываться, и я сказал: "Я молча смотрю на тебя, а ты на меня". Я действительно представлял себе свечи и пирог - но, конечно, не в этой комнате и уж точно не в нашей двухкомнатной квартире, где я до десяти лет спал в гостиной, пока бабушка и дедушка не умерли, сначала она, потом он, с разницей в один месяц - без нее он начал задыхаться среди бела дня и задохнулся раньше, чем скорая добралась до нашего района у черта на куличках. Я видел торт и свечи, и мужчину с женщиной, говоривших элегантные фразы на мурлыкающем чужом языке, который я почти понимал, - по крайней мере, настолько, чтобы до конца своих дней всегда узнавать его на слух, как бы ни трещала пластинка, как бы неразборчиво ни звучал механический голос в аэропорту, какие бы мелкие осколки не оставлял от него акцент - малайзийский, румынский, португальский. What are you doing the rest of your life? Я понял эту фразу ровно наполовину - на ту, которая могла иметь ко мне отношение, потому что "rest of my life", ясное дело, начиналась примерно с института, а еще вернее - с диплома, а до тех пор все было ясно и и думать не о чем. "Что мы будем делать?" - спросил я Машу, - и, в общем-то, не слишком далеко ушел от общего смысла фразы. North and South and East and West of your life. Я сбился и замолчал.
Маша сидела в кресле и рассматривала обложку от пластинки, - желтую, красную, зеленую, яркую, как ее сарафан. Все слова казались знакомыми, но чужими - когда мне было шестнадцать, мне попала в руки болгарская газета, и непонятные слова понятными буквами показались мне угрожающими. А в тот момент надо было куда-то деться. Я подошел к горке - в такие обычно ставили хрусталь, а эта была заполнена раскрашенными резиновыми игрушками, - их еще надо было уметь достать, такие игрушки, так что в горке для хрусталя они были вполне уместны. Одна дверка не была заперта, и я вынул Микки-Мауса с цепочкой и колечком в голове. Микки-Маус протопал сначала по Машиной руке, потом по плечу и остановился у банта на затылке. Маша поёжилась и спросила: "Ты почему ничего не ешь?" - тогда я подошел к столу и взял бутерброд.
I have only one request of your life
That you spend it all with me
All the seasons and the times of your days
All the nickels and the dimes of your days
Let the reasons and the rhymes of your days
All begin and end with me.
Машина мама настояла на том, чтобы Микки-Маус остался у меня - я все еще крутил его в руках, когда она пришла домой и поинтересовалась, рад ли я каникулам. Он очень быстро куда-то делся, и я ни разу о нем не вспомнил. До сегодняшнего дня.
Север, юг, запад, восток.
Северо-Западная Атлантика, 10. 670 м над уровнем моря
Нантакет позади, позади Баффинова земля, интересно, почему они не летят прямо? Что-то мне объясняли про воздушные течения, но я всё-таки подозреваю, что коридоры для гражданской авиации связаны не с воздушными течениями, а с какими-то военными соображениями - база в Tule, из-за которой мне, видимо, не дали разрешения на поездку в Аванерсуак, какие-то такие вещи. Я слежу за самолетиком на экране, у меня не так уж много вариантов и не так уж много времени - до суши. Стюардесса исправно, как хороший зайчик носит мне воду и лёд, но смотрит на меня уже как-то подозрительно. - Видите ли, мадмуазель, - придумываю я про себя объяснение, - у меня не очень здоровые почки, врач велит мне пить много воды. И сока.
И сока.
Москва, усадьба "Царицыно"
Плохо, когда День Рождения летом, это все знают. Когда день рождения в июле - вообще беда, уже друзья все разъезжаются, каникулы, пионерские лагеря, вступительные экзамены, - и даже в тридцать это невезение отпускает тебя не совсем, потому что в России до сих пор принято уходить в отпуск летом, даже у тех, кто вполне может позволить себе две декабрьские недели на Бали или хотя бы одну январскую в Египте. Чем высчитывать, кто придёт, кто не придёт, чем рисковать, что пойдёт дождь, а ты только нацелился устроить пикник на открытом воздухе - нет, легче уж вообще ничего не отмечать. Я и не отмечаю, но зато она позвонила меня поздравить и совершенно не удивилась, что я не отмечаю, говорит, у нас это вообще не очень принято, день рождения, - а пошли послезавтра в Царицыно, там День Независимости, я тебя проведу, вряд ли это будет так уж хорошо, но чего, погода приятная, там, говорят, красиво. Там красиво, да.
Только опять толпа, опять громко, чёрный охранник в форме морского пехотинца у входа, металлоискатель, я выворачиваю карманы: плеер, два пятака, ключи, охранник глядит в Машин паспорт, улыбается, мы проходим. Почти ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь в прошлый раз, проходил тогда не по чужому паспорту, а по чужому пропуску, она работала в американской фармацевтической фирме, исполнительным секретарём, менеджером, не помню. Один наш общий приятель очень смеялся над названием этой самой фирмы - "Если бы у меня была фамилия Сквибб, я бы удавился". Мы то встречались в омерзительном, чудовищно дорогом московском "Хилтоне", где у фирмы был офис, то ехали вместе на корпоративный уикенд в "Вороново", бывший пансионат "Госснаба", а один раз, да, провели удивительный вечер здесь, в Царицыно, милостью Американской Торговой Палаты.
Праздник как праздник. Гиннесс, попкорн, хот-доги, сотрудники американских фирм, мелкие клерки из посольства, несчастнее которых трудно себе кого-нибудь вообразить, чьи-то дети, солнце, ветер и редкие облака. Маша встретила посольских знакомых, они по-английски говорили что-то недоброе про московское лето, чуть поодаль. Ноги гудели. Я вытянулся на пластмассовом стуле и запрокинул голову так, чтобы видно было только небо. Nikon лежал в сумке мёртвым грузом, в темноте, снимать не хотелось, хотелось смотреть. И потом, это неестественная среда обитания. Облака вот только - но слишком прямой свет, ярковато. Прямо надо мной висел замечательный представитель рода Cirrus, невесомый, - совершенной формы перышко, каллиграфический росчерк по синему. Чуть слева были живописно набросаны восхитительные перисто-кучевые Cirrocumulus, три белых кролика, которые никуда не торопятся, не опаздывают, никуда не собираются бежать. Единственной подходящей моделью был висевший на той стороне пруда, над лесом, Cumulus, но тут никак было не обойтись без градиента, которого у меня с собой как раз и не было.
Подошла, положила руки мне на плечи. Я выпрямился. Присела.
- Как ты?
- Я прекрасно.
- Ты не скучаешь?
- Совсем нет, смотри небо какое.
Я слегка повернул голову, она снизу заглянула мне в глаза.
- Пойдём погуляем, а?
Гравийная дорожка поскрипывала под ногами, шуршала, английская речь мешалась с русской.
- Хелен рассказывает, что Московскому зоопарку доверили панд. Говорит, привезут через месяц из Сан-Диего. Она курирует какие-то эти неправительственные программы. Я их там видела, в Сан-Диего. Удивительные какие-то медведи.
- Панда - не медведь, Машечка. Панда - это енот. А визы им легко дали?
- Кому?
- Ну пандам, пандам. А то российские визы - это, знаешь, почище американских. У меня был знакомый французский мальчик, он три месяца сидел в Праге, ждал российской визы. Выучил за это время русский язык и научился давать взятки. У него какая-то любовь была в Липецке безумная. Я ему переводил письма - с английского, правда, - а они потом приглашали меня на свадьбу в Дижон, но я не выбрался.
- Ты вот всё шутишь. А в Сан-Диего весь зоопарк завешан плакатами: Understanding panda’s pregnancy. Creating better future for giant pandas. А в павильоне висят портреты умерших панд с годами жизни.
- Совсем ебанулись. А ты понимаешь в чем с ними проблема, да, с пандами?
- Ну понимаю, их осталось несколько десятков, они нежные.
- Да нет, они не просто нежные. У них девочка может забеременеть три дня в году. Я вот думаю, что если господь бог так устроил животное, он, видимо, не очень хотел, чтобы оно размножалось.
- Слушай, это как же им повезло, а?
- Ммм. Прежде чем об этом говорить, я бы, знаешь, поинтересовался, сколько дней в году они трахаются.
- А сколько?
- Никогда не приходило в голову узнать. У меня да, как-то меняются с возрастом предпочтения в этой области, но панды прошли в общем и целом мимо меня.
Смеётся.