* * *
Ленка выходит во двор. Сухие астры залиты теплым красноватым светом, точно угасающие угли, тлеют в темной зелени толстые тяжелые майоры-цинтии, светятся ягоды на шиповнике. Шевелятся на сухой траве тени от акаций - то зеленые, то лиловые, то синие.
Джонсик задирает лапку.
Серая кошка, выглядывая из зарослей, смотрит на него с брезгливым любопытством.
- Это - ваша собака? - раздается грозный голос.
Ленка подпрыгивает.
Серой кошки больше нет, но из-за кустов выглядывает мрачное лицо дворника.
- Ну, - осторожно отвечает Ленка, - более ли менее.
Дворник лениво озирает серую бородатую мордочку, потом всю жалкую фигуру Джонсика, который лениво машет хвостом-обрубком.
- Не претендую! - говорит он холодно и вновь скрывается в кустах.
* * *
- Не знаете, чем пигментные пятна на руках можно вывести? - спрашивает писательница Генриетта Мулярчик.
- А что? - удивляется Ленка.
- Они очень выдают возраст.
Ленка смотрит на ее узловатые подагрческие пальцы, пальцы восьмидесятилетней особы, на жесткие, деформированные ногти.
- Ну, если только в этом дело, тогда простоквашей, - говорит она.
- Нет, - Генриетта Мулярчик задумчиво смотрит в пространство. - Не только в этом. Мне нужно перескочить с пятидесятого на сорок шестой.
- Автобус? - тупо спрашивает Ленка.
- Нет. Размер. Я уже нашла свое содержание, теперь ищу формы. Раздобыла диету. Великолепную диету. Жокейскую.
- Надеюсь, не для чистокровных скакунов? - спрашивает Ленка.
Но Генриетта не понимает иронии. Она вообще не понимает иронии, потому что писатели - существа, лишенные чувства юмора. Даже юмористы.
- За две недели полностью перестраиваешь свой обмен, - объясняет она. - Полностью. Шлаки выводятся, жиры выводятся, углеводы выводятся.
"А тараканы?" - думает Ленка.
Но вслух говорит:
- Поделитесь.
Сначала Генриетта Мулярчик мнется, потому что если выдать такое замечательное ноу хау, все сядут на ту же диету, и чем она будет в лучшую сторону отличаться от других? Но потом, видимо, здраво решает, что из ста волонтеров, приступивших к добровольной пытке голоданием, доводит дело до конца максимум один.
- Значит так, - деловито говорит она. - Соли не есть, сахару не есть, алкоголя не пить. Кофе пить, но без сахара. Но много. Он жидкость из организма выводит.
- Как мочегонное? - деловито спрашивает Ленка.
- Ну да, - смущается Генриетта, - вроде того… Потом: в первый день с утра сырое яйцо и две тертых моркови, на обед сто грамм твердого сыра и пастернак…
- Погодите-погодите, я запишу, - торопится Ленка, - пастернак… А петрушку можно?
- Как альтернатива - да. Но только как альтернатива.
- А сельдерей и пастернак - не одно и то же?
- Лена, - говорит писательница Мулярчик, - я тебе удивляюсь.
* * *
- Ну, что? - говорит Лидочка Мунтян. - Пошли?
- Куда - пошли? - настораживается Ленка.
- Как, куда? - в свою очередь удивляется Лидочка. - Затовариваться. Пастернак нужен или нет? Ну и по мелочам - капуста, морковка…
- Люди подумают, ты кроликов разводить собралась.
- Пусть люди посмотрят на меня через две недели, - угрожающе говорит Лидочка. - Рыбу я уже купила. В консервах, но ничего, сойдет. Странная, правда, надпись на этой банке. Не знаешь, это что за штука такая?
- Какая?
- Вот… - Лидочка надевает очки, клюет носом. - Ку-ку, Мария.
- Чего?
- Ку-ку, Мария. Может, это они в честь фильма… мексиканцы, знаешь?
- Дай-ка, - Ленка, в свою очередь вглядывается в надпись на этикетке. - Кукумария… Это, мать, и не рыба вовсе. Это морской огурец.
- Надо же, - удивляется Лидочка. - А на ценнике было написано "Рыба". Во дают! Поголовная безграмотность… Ну ладно, сойдет как альтернатива.
- Послушай, - вдруг говорит Ленка, - а что с пуделем?
- С каким пуделем? - удивляется Лидочка.
- Ну, с тем, закомплексованным.
- А! - небрежно отвечает Лидочка. - Ничего особенного. Он у них сжевал занавески. Я же говорю, все дело в неправильном питании.
На Привозе от красок и запахов кружится голова. Лежат на прилавках лиловые баклажаны, пухлые, как молочные поросята; помидоры вспыхивают адским пламенем, плавают в бочках с рассолом разбухшие, как утопленники, огурцы. Пастернака нет.
- Это они нарочно, - мрачно говорит Лидочка.
- Как же, - Ленке от толкотни и криков уже дурно, - интриги мирового масштаба! А это не оно?
- Нет, - Лидочка, прищурившись и шевеля кончиком носа, оглядывает зеленые хвостики, - это петрушка.
- А может…
- Только как альтернатива.
- А вот?
- Да, - у Лидочки в глазах загорается охотничий азарт, - это он!
- Пастернак нужен? - сладким голосом говорит женщина за прилавком. Отдаю по пять.
- Это почему так дорого? - возмущается Лидочка.
Та внимательно смотрит ей в глаза.
- Потому что вы его и за пять возьмете. Он вам для диеты нужен, веско говорит она. - А то я не знаю.
- Что ж… - вздыхает Лидочка, отсчитывая деньги.
Взгляд торговки опускается ниже, охватывая внушительные формы Лидочки, нависающие над прилавком.
- Послушайте, - понизив голос до конфиденциального шепота, произносит она, - и вам это надо?
* * *
Вечер плывет над городом, темный и загадочный, как рыба кукумария. Шевелятся на асфальте бархатные тени, бродят в сумраке счастливые влюбленные, и Джонсик уже пристроился поднять ножку на фонарный столбик, а это и не столб вовсе, а слившаяся в объятиях парочка.
- Фу! - строго говорит Лидочка и дергает за поводок.
Парень отрывается от девушки и обиженно спрашивает:
- Это вы в каком смысле?
Вьется над городом вечер и плавно переливается в ночь, и дрожит одинокая тень на бледной занавеске, и ворочается в постели Генриетта Мулярчик, и кажется ей, что ночь бледнеет и золотится, и наполняется странной призрачной жизнью. Где-то в лазури плавают, отсвечивая золотом, снегом и розами величавые рубенсовские женщины, бедра их, как снопы пшеницы, груди - точно молочные ягнята, волосы - точно шкурка лисы. И замирает дыхание у алчных мужчин, и с тоской поднимают они глаза к небу, и плачут по недостижимому зефирному идеалу.
И созревают в садах яблони, и густеют медовые соты, и льется красное вино, и ветер лениво пробегает по тучным пажитям…
Но Генриетты Мулярчик там нет.
Ах, Боже мой, нет ее и там, где в ослепительном лазерном сиянии движутся средь металла и стекла женщины с ногами, как поршни, с черными порочными глазами и острыми сосками, женщины, угловатые, как стрекозы, женщины в слюдяных шуршащих платьях - и просвечивает сквозь ткань длинное, бесплотное, изогнутое тело.
И вспыхивает магний, и пенится шампанское, и смеется юный красавец с походкой жиголо и бархатными ресницами…
Ах, нету и там Генриетты Мулярчик, а витает она в той жестокой стране, где есть лишь туманная глубина зеркала, в которую страшно заглянуть, и шляпка с ленточкой, купленная на распродаже, и масляные глаза поэта Добролюбова, которые смотрят не на нее.
Но уже несет ее на своих спасительных волнах бессолевая диета, благоухая черным кофе без сахара и твердым сыром, и выбросит ее на благословенный берег - лазурный берег, где белые яхты качаются в заливе, и бьется о борта их зеленая вода, и соленый ветер нежно треплет твои волосы, не спрашивая, сколько тебе лет и много ли ты весишь, и уже стремительно несется к берегу легкий катер, и юный капитан в белом блейзере стоит на полубаке, и на лице у него мука ожидания постепенно сменяется восторгом, и легко взбежит по трапу стройная красавица, которая знать ничего не знает о старческих пигментых пятнах…
Всходит красная луна над морем, и сгорают в небе метеориты, и цикады трепещут в населенной ночи, и плывет во тьме Генриетта Мулярчик со слабой улыбкой на невидимом лице.