Мария Арбатова - Дегустация Индии стр 4.

Я рада, что родилась в 1957 году в СССР и имела возможность примерять к себе модель мира самостоятельно. Ни папа – преподаватель марксистской философии, ни мама – родственница известного раввина, именем которого названа ешива в Бней-Браке, не могли озвучить ничего определенного, кроме того, что надо жить правильно, и все будет хорошо. К шестнадцати годам стало ясно, что духовные полки жизни придется заполнять самостоятельно, а не ухватившись за чей-то подол.

Как в сказке, где звери выбирали хвосты, а заяц прибежал последним, и ему достался самый маленький, я не спешила на совдеповскую религиозную раздачу. Лет в 17 в моем окружении все занялись религиозным эксгибиционизмом. Некоторым, чтобы остановиться, не хватило и последующих тридцати лет.

Амосов говорил, что стоимость человека состоит из того, что он сделал, минус его тщеславие. Для меня религиозность человека тоже состоит в том, что доброго он сделал по жизни, минус его пафосная болтовня по поводу собственной религиозности. И я не знаю более мощной атеистической пропаганды, чем отвратительность крикливого верующего.

Я допускаю, что пошла учиться на философский факультет, чтобы узнать и подтвердить зачетом по истории религий, что монополии на истину не существует. В молодости я даже написала пьесу "Сны на берегу Днепра", где героиня преподает историю религий и пытается понять мир, а заодно и мужа-хирурга, увлекшегося продавщицей, которому мир вполне понятен...

Героиня говорит: "Раньше я только пыталась понять, зачем другие верят. А потом как бы узнала, услышала всем телом, что есть кто-то большой, бережный, из которого я сделана. Который все знает и не даст мне пропасть, если я буду честна перед собой. И я ему нужна так же сильно, как и он мне, потому что без меня он тоже ни за чем..."

То есть строила гармоничный мир, в котором человек никто без небесного диспетчера, но и небесный диспетчер никто без человека. Потому как кому он будет "кто", если не человеку?

В молодости я заходила в православную церковь... Там было странно и мрачно. Я заходила в синагогу, там было тепло, но тесно. Я заходила в католическую церковь, там было логично, но холодно. В дацан я попала уже "опытной буддисткой". Там было просто и спокойно...

Это совершенно не значит, что дацан нужен мне для понимания мира. Есть чья-то поговорка: "До бога далеко, до церкви близко"... у нормального человека до бога близко.

Моя приятельница, русская бизнес-вумен в Латвии, проезжая мимо католической церкви, обронила:

– Я сюда хожу по воскресеньям.

– А ты разве католичка? – удивилась я.

– Нет, но, понимаешь, я первый раз пришла в православную церковь... походила, постояла, посмотрела, свечки поставила, помолилась... стала выходить, тут ко мне бабка подлетает из местной тусовки и злобно говорит: "Вот я стою тут полчаса за тобой наблюдаю, ты все неправильно делаешь! А теперь запоминай, как надо..." Я повернулась и вышла, и за километр теперь эту церковь обхожу, мне еще не хватало, чтоб меня учили, как мне правильно общаться с богом... он меня и из католического храма услышит.

– Как это ты буддистка? – приставали ко мне в юности.

– А вот так...

– Но никто же не буддисты!

– А мне-то что?

– Ну, нельзя же так себя противопоставлять...

Все же советским строем ломанулись в церковь, чтоб не страшно было с богом базарить от лица коллектива. Это буддист всегда одинок. Сам что посеет в карму, то и пожнет.

Когда после Литературного института я вступила в Профессиональный комитет московских драматургов, у меня было два культурных шока. Первый – после того, как мы молодой драматургической командой лоббировали какое-то решение и долго проговаривали его со своим главным союзником, председателем профкома драматургов, Алексеем Симуковым. Мы обсасывали планируемое заседание правления профкома до мелких косточек и крохотных хрящиков, практически репетировали его заранее, на год вперед настроили планов на фундаменте грядущей победы.

И вот, в самый момент заседания, увидели, как все пошло не по нашему сценарию, и пара человек подняли руки против... это еще не определяло итогов голосования, но наш союзник, душка Симуков, за десять минут перед этим планировавший с нами победу за чашкой чая, внезапно проголосовал против только что предложенного им самим двумя, данными ему уставом, голосами!

После заседания я подошла к нему с исследовательским интересом орнитолога, обнаружившего новую породу птиц:

– Алексей Дмитриевич, но ведь вы сами огласили это предложение. Вы сами хотели его провести. Почему вы проголосовали против, да еще двумя голосами?

Он удивился моему недоумению, развел руками и пояснил:

– Я почувствовал, что их больше...

Я пыталась понять, сделав скидку на то, что Алексей Дмитриевич родился в 1904 году, прошел через все фокусы советской власти, в самые жесткие годы руководил репертуарным отделом Министерства культуры, и одна из его пьес носила характерное название "Это сильнее меня". Пыталась понять, но не смогла...

Практически через год в предперестроечной стране компания молодых драматургов попыталась создать свое независимое объединение, с правом организации театральной студии. Основную воду мутила я, но человек десять молодых активистов были так же сильно заинтересованы в победе: цензура и коррупция не давали нам никаких щелок для проникновения в театр. Мы составили учредительные документы, подготовили конференцию, разослали приглашения...

Ясное дело, что люди в штатском не дремали. И хотя создание микростудии с ее микропостановками не могло угрожать отечественной идеологии, на конференцию явилось стадо специально инструктированных околокиношных и околотеатральных молодых людей (часть из которых после переворота маркировала себя в качестве мучеников совести) и аккуратно задавило нас голосами, придав объединению комсомольский статус.

Я еще была слаба в политических играх и ощущала мизансцену как удар в солнечное сплетение, но этот удар стерся в ту секунду, когда вся моя команда проголосовала за их вариант...

– Ребята! – кудахтала я. – Но ведь мы же... ведь вы же... ведь нас же...

– Что ты вопишь? – удивились братья по оружию. – Их ведь было большинство... и ты со своим: двести человек "за", одна Арбатова "против" – выглядела как идиотка.

– Ребята, но ведь у вас же была позиция! Вас ведь за нее не накажут, не посадят, не расстреляют! Почему вы ее сдали??????? – не унималась я.

– Не накажут, не посадят, не расстреляют, но их все равно большинство...

Никто из этих людей впоследствии не стал заметным драматургом... кто-то эмигрировал, кто-то ушел в бандитский бизнес, кто-то – в фальшивое православие, кто-то – в откровенную халтуру... А я, оставшись самой собой, по-прежнему "выгляжу как идиотка". Но в отличие от них точно знаю: чтобы научиться писать, нужно научиться не бояться и не стыдиться себя и не угадывать, каким захочет увидеть тебя общество, а ежесекундно завоевывать данное при рождении право быть собой.

Позже, выучившись на психоаналитика, я поняла, что у них просто были давящие родители, и выход из образа хорошей девочки и хорошего мальчика вызывал такую высокую тревожность, что потушить ее потерей лица оказывалось сущим пустяком. Я всегда вспоминаю про это голосование, когда меня спрашивают, почему я буддистка, когда всем положено быть православными.

Шумит не похож на наших мужчин. Он ведет себя то как герой индийского эпоса, то как герой индийского кино... Единственное, что сближает его с русскими мужчинами, – это ситуация, когда его припираешь к стенке аргументами и он, вместо того, чтобы согласиться с очевидным, кричит:

– У тебя нет души! Ты состоишь из одного мозга!

Как всякого мужчину планеты, распускающего слухи о "женской логике", его пугает формальная логика. Но здесь приходится делать ему как индийцу послабление. На философском факультете меня когда-то обучали тому, насколько различны формулы созерцания мира в зависимости от типа культуры, и если сформулировать их словами, то получится, что европеец говорит: все делится на белое и черное. Китаец говорит: белое станет черным. Индиец говорит: белое и есть черное...

На этом основании классическая индийская медицина Аюрведа утверждает, что лекарственные препараты могут помочь не всегда, а только тогда, когда наша карма проста, а мысли по отношению к себе или окружающим корректны. Просто психоанализ в чистом виде...

– Шумит, у вас сильная медицина? – спрашиваю я.

– Достаточно. И традиционная для нас, и традиционная для вас! Все средства хороши, если они лечат. Правда, несколько лет назад у мамы на ноге появилась трофическая язва. Ее лечили лучшие врачи Калькутты, но ей становилось все хуже и хуже. И тогда я прислал ей пузырек облепихового масла, и все зажило...

– А ваш великий Саи Баба?

– Он помогает тем, кто свято верит в него. Он неоднозначная фигура: для кого – Бог, для кого – фокусник... но однозначно он великий бизнесмен.

– Я знаю несколько русских, которые ходят с его фотографиями в бумажнике и носят слепленные им из воздуха перстни. Кто-то из них даже с жаром рассказывал, что его мать родила от непорочного зачатия. И что в детстве, когда он учился в школе, по просьбе одноклассников он мог из своего пустого портфеля достать для них что угодно – ручки, тетрадки...