Курган - Владимир Остапенко - был среди них самым злобным, самым жестоким и самым опытным в воровских делах. Оставленный своей матерью сразу после появления на свет, он вырос, не зная, что такое родительская ласка, семейное тепло, домашний уют. Из родильного дома попал в детский приют, потом в детский дом, интернат, а прямо оттуда - в детскую колонию, что вполне отвечало уровню его воспитания в среде таких же беспризорников, малолетних воришек, хулиганов, развратников. В маленьком шахтерском городке, затерявшемся среди насыпных курганов, таких несчастных судеб было много. Первая взрослая судимость за участие в грабежах и разбоях стала логичным продолжением его дальнейшей судьбы - как и вторая судимость, которая привела его в здешнюю колонию, где отбывали срок уже сформировавшиеся профессиональные преступники.
Юрий Карнаухов, по кличке Ушастый, получивший ее за оттопыренные уши, отличался особой изворотливостью ума, хитростью, из-за чего слыл непревзойденным махинатором, способным обыграть любую финансовую комбинацию или защиту. По природе своей очень трусливый, он, однако, пользовался покровительством самых высоких воровских авторитетов как мозг преступного мира, в котором вращался, генератор смелых и неординарных афер. Следствию стоило огромных усилий уличить Ушастого в причастности к целому ряду крупных финансовых преступлений: он нигде не оставлял следов, действовал очень расчетливо, продуманно, без тени подозрения на себя.
Но самым дерзким и отчаянным был Денис Макуха. Свою кличку - Кирпич - он получил еще во время службы десантником, когда, прыгая с самолета, раскрывал купол на критической высоте, а до этого момента падал с "боевой", зажав горловину сумки с уложенным парашютом. Для чего он так рисковал, наводя ужас на всех: и тех, кто наблюдал за десантированием снизу, и на своих друзей-однополчан, прозвавших его "кирпичом"? Он и сам толком не знал, для чего: когда - ради азарта, еще более острых ощущений, когда - на спор с другими, когда - ради того, чтобы пощекотать нервы другим. Служба наемником в горячих точках сделала его еще более азартным, бесшабашным. И когда обстановка в горячих точках поостыла, вдруг выяснилось, что таким ребятам, как Кирпич, не способным ни на что, кроме как воевать, в нормальном обществе просто нет места. И он пошел туда, где полученные бойцовские навыки быстро пригодились: в банду. От участия в мелких разборках между "братками" и выколачивания денег - рэкета - он постепенно перешел к более основательному преступному "ремеслу", которое потянуло на солидный тюремный срок.
И вот сейчас все трое лежали на "шконках" - грубых деревянных нарах - отвернувшись к стенке, не разговаривая. О чем они думали? Думали ли вообще о чемто? Так, обрывки разных воспоминаний, образов, слов… Полусон, полубред, полуявь… Все тело ныло от боли: давали себя знать "уроки" воспитания в этом штрафном изоляторе, куда их доставили за участие в дебоше на территории колонии, где отбывали срок.
- Волки позорные, - простонал Ушастый, - все почки отбили…
Он спустился с нар, помочился со стоном на стоящее в углу ведро параши и так же со стоном возвратился назад.
Сюда, в "шизо" - штрафной изолятор - привозили наиболее злостных, непокорных установленному режиму преступников со всех окрестных зон. А их было несколько, оставшихся еще со сталинских времен: сколоченные сначала из досок, а потом обнесенные кирпичом бараки набивали и уголовниками, и политзаключенными, и националистами из разных республик. Ни с кем не панькались: за малейшее неповиновение - расстрел на месте. Хотя в тех жутких условиях, где содержались арестанты, смерть их косила без всякой пули: умирали и от холода, и от голода, и от вспышек инфекционных болезней, и от нещадных побоев тюремных надзирателей. Эти мрачные заведения продолжали нести свою службу, хоть арестантов значительно поубавилось.
Каждая зона имела свое производство, так или иначе связанное с окрестным лесом: завозимые бревна зеки распускали на доски, делали из них разную мебель, придавали ей дешевую красоту, лоск. Без работы сидели лишь те, кто попадал в "шизо", зато работы хватало с ними, чтобы дать им понять: на всякую силу есть еще большая сила, на всякий беспредел - еще больший беспредел. Для этого такие же беспощадные к их жестокости воспитатели не жалели ни кулаков, ни сапог, ни резиновых дубинок, ни самых грязных слов.
- Скорее бы… - застонал снова Ушастый, но Кирпич злобно оборвал его:
- Заткни фонтан, без твоего скулежа тошно.
И снова в камере воцарилась тишина.
Трое еще спали, когда за дверью раздался лязг запоров и в камеру вошли несколько надзирателей. Не говоря ни слова, они стали с ходу бить спящих Кургана, Ушастого и Кирпича дубинками, приводя их в чувство.
- За что? - от ударов Ушастый подпрыгнул на нарах, как ужаленный.
- Чтобы жизнь медом не казалась, - мрачно пошутил один из надзирателей и снова ударил дубинкой. - Было бы за что - убил бы. Руки за спину и по одному на выход. Лицом к стене!
Привычным движением быстро ощупав карманы и места, где можно спрятать незаконные предметы, надзиратели передали всех троим конвоирам, а те под стволами автоматов наготове проводили их к зарешеченному автозаку, стоящему напротив входных дверей в корпус, где содержались заключенные. Там, заломив руки назад, скрутив каждого и надев наручники, по очереди затолкали вовнутрь машины, захлопнув за ними зарешеченную дверь автозака.
- Приказ понятен, маршрут без изменений, - отрапортовал сопровождающий офицер начальнику изолятора и, посадив рядом с собой двух солдат с автоматами, отдал команду шоферу. Тот повернул ключ зажигания - и они медленно выехали за ворота.
- Так-то, салаги, - подмигнул офицер конвоирам, задыхавшимся от дорожной пыли, - лучше пыль глотать здесь, чем на воздухе там.
Он кивнул в ту сторону, куда ехали - на зону. Те ничего не ответили, а лишь кисло улыбнулись. Обоим хотелось то, что в любое время хочется всем солдатам: спать. Пыль и нагретая на солнце крыша автозака еще больше клонили в сон.
- Ах ты, елки зеленые! - всплеснул руками офицер и нажал на кнопку, давая сигнал водителю, чтобы тот остановился. Машина притормозила.
- Значит, так, воины, - офицер вышел наружу, - бдительность прежде всего, а я пересяду к водителю, надо кое-что уточнить. - Не расслабляться! Смотреть в оба!
Он запрыгнул в кабину и захлопнул дверь.
- Инструкцию нарушаем, товарищ старший лейтенант, - буркнул водитель, сержант-контрактник Олег Власов.
- Ладно тебе, - махнул рукой офицер. - Не нарушаем, а действуем в соответствии с изменившейся обстановкой. Это разные вещи, соображать надо, ты ведь не солдафон, что только вчера форму надел и вызубрил устав.
Водитель молчал, продолжая движение.
- А чего не спрашиваешь, что там изменилось в обстановке?
- Я не любопытный, - недовольно буркнул тот. - Мое дело баранку крутить, зеков на место доставить.
- Вот и напрасно. Интересоваться иногда полезно.
Тогда бы знал, что сегодня у твоего друга прапорщика Игнатова день рождения. Юбилей, между прочим.
- Да вы что? - от этой новости Власов сразу повеселел и оживился.
- Да, и по этому поводу он вечером накрывает поляну, тебе велел передать, что обязательно ждет. У тебя ведь на сегодня больше нет приказов? Только на этих троих?
- Только на этих. И ходовую осмотреть пора, капризничает последнее время.
- Вот и ладушки. Тогда давай сейчас свернем на Погост, сделаем маленький крюк - и дальше по маршруту.
- На Погост? Товарищ старший лейтенант, мы же нарушаем инструкцию, не положено.
- Знаешь, есть одна народная мудрость: на то, что не положено, иногда кое-что наложено. Это как раз тот самый случай. Стол именинник накрывает, а "горючки", шнапса - кот наплакал. В магазинах при наших-то зарплатах особо не разживешься, вот он и попросил заскочить к бабе Орестихе: у нее что самогонка, что брага - пальчики оближешь.
- Товарищ старший лейтенант, не положено по инструкции. Узнают - по головке не погладят.
- А кто узнает? Ты да я, да мы с тобой - вот и все. Тех двух салаг желторотых в расчет не берем, они в консервной банке, ничего не видят и наш базар не слышат. Или ты Игнатова не уважаешь? Представляю, как он обидится, когда узнает, что ты ему отказал в просьбе. По инструкции…
Власов недовольно шмыгнул носом, но когда они доехали до указателя на деревню Погост, все же повернул в ту сторону.
- Если что случится, разузнают…
- Весь базар беру на себя, будь спок. Знаешь, где бабка Орестиха живет? К ней указатель не поставили.
- Туда и без указателя дорогу найти можно. По знакомому запаху.
Оба расхохотались и уже в приподнятом настроении подъехали ко двору хаты, стоящей на самой окраине деревни. Орестиха пользовалась дурной славой: все се считали здешней ведьмой, сторонились, даже побаивались. Была ли она на самом деле такой? Кто знает… Болтали всяко. Старожилы знали о ее непростой судьбе. Рано вышла замуж. Вернее, настояли на том, чтобы засватать за паренька по соседству, слывшем деревенским дурачком. Родители его были местными богатеями: держали две коровы, много свиней, другую живность. "Ничего, - успокаивали тогда еще не Орестиху, а испуганную, забитую, необразованную девчушку Надю, - в семье поумнеет, как научится детишек делать"
Но этого не случилось. Детишки - двое сыновей - пошли в отца: слабоумные, дурашливые, быстро пристрастившиеся к рюмке и по этой печальной причине укоротившие свою и без того недолгую жизнь. Что только ни делала несчастная мать, чтобы помочь своим сынам: и по врачам их возила, и по клиникам, и по бабкам разным, и по святым местам. Да ничего не помогало.