С другой стороны, я не могла понять состояния мамы в тот последний период ее жизни. За что она благодарила Бога? За ниспосланную Им болезнь, неотвратимую смерть? За наши слезы, с которыми мы смотрели на нее, умирающую? В чем был смысл этих благодарений? Ведь мама оставалась до последнего вздоха в полном рассудке, памяти, уходила из жизни, совершенно не хватаясь за нее, не вымаливая у Бога пожить еще чуть-чуть…
"Почему такая несправедливость? - думала я, оплакивая мамину кончину. - Зачем тогда молиться, класть поклоны, придерживаться постов и всего церковного Устава, если Бог отвернулся от тебя, если ты Ему не нужен?"
И я не просто затаила обиду на Бога. Я возроптала на Него…
Папа недолго оставался вдовцом: он вскоре женился, его новой спутницей жизни стала молодая красивая женщина, которая по возрасту годилась мне в старшие сестры. Но мы быстро нашли общее понимание, подходы друг к другу и продолжали жить, как и прежде - мирно, без конфликтов, размеренно, планируя наперед всю свою жизнь.
Ко всем прежним терзаниям моя душа стала наполняться невыразимой тоской. Нет, скорбь от потери мамы постепенно утихла, я вернулась в круг привычного общения, втянулась в свои дела и заботы. Мне вдруг стало казаться, что я утратила смысл жизни. Что это было? Психологический срыв, депрессия? Опытные психотерапевты, к которым я обратилась за помощью, не могли сказать ничего определенного, лишь посоветовав принимать антидепрессанты, от которых становилось еще хуже, еще тоскливее, невыносимее. Перерывы между приступами странной тоски, равнодушия к жизни, утери всякого смысла в ней становились все меньше и меньше, пока не превратились в полосу сплошного душевного мрака, отчаяния и безысходности.
Я замкнулась в себе, стала совершенно избегать друзей, потеряла сон. И хоть я уже была замужем, но моя семейная жизнь совершенно не была в радость, она меня тяготила - хотелось побыстрее избавиться от нее… В голову стали приходить навязчивые мысли о том, как лучше уйти из этого мира - туда, где, как мне казалось, меня ждала мама, звала к себе. Я начала изучать методы безболезненного суицида: для этого окунулась в Интернет, где есть советы на все случаи - и не только жизни, но и смерти.
- И как раз в этот тяжелый период мне что-то снова напомнило о Боге: но теперь я вспомнила то радостное душевное состояние, когда, взявшись за мамину руку, шла в храм, зажигала свечи, целовала святые лики. Я вдруг ощутила в себе нарастающую внутреннюю борьбу: одна сила толкала меня в петлю, нашептывала наглотаться таблеток и уснуть навеки, или… бритвой вспороть себе вены, а другая влекла туда, куда я давно забыла дорогу - в храм Божий. И во мне шевельнулось желание пойти в храм, открыть свою душу, оголить ее язвы. Но, признаюсь, желание это было очень слабым, неуверенным, шатким.
"К кому идти? - думала я. - Кому открывать свою душу? Кому она вообще нужна, как и ты сама со своим нытьем?"
Я мысленно перебирала всех священников, кого знала лично, но никто из них, как мне казалось, не был достоин того, чтобы я посвятила его в тайны своей мятущейся души. В голову лезли попавшие в печать, на телевидение, Интернет скандальные факты, разоблачающие пастырей и даже монахов с часами за несколько десятков тысяч евро, катающихся на безумно дорогих иномарках, участвующих в растлении малолеток и других отвратительных плотских грехах. В кругу моих друзей были два семинариста, но, глядя на них, я не могла себе представить, какие из них будут пастыри душ человеческих. Они не скрывали, что с помощью влиятельных родственных связей намеревались сделать быструю карьеру, утвердиться в обществе, наладить собственный бизнес. Священный сан был для них лишь удобной ширмой для решения вполне земных дел. Большую часть свободного времени они проводили с нами: отдыхали, катались, веселились, хвастались дорогими покупками. Когда же они молились? Их образ в моем представлении меньше всего ассоциировался с образом молитвенников, тем более подвижников. В их глазах я не видела Бога: только алчность, деньги, бизнес, карьеру. Это и было их богом, их кумиром.
"О чьих душах они будут беспокоиться, когда о своей собственной забыли?" - так думала я, терзаясь вопросом, к кому идти на исповедь. Я не видела вокруг себя ничего святого, чистого, праведного, лишь себя считая достойной сожаления, сострадания, тепла. Я судила всех - и за дорогие часы, и за иномарки, и за вечеринки в элитных ресторанах. Не судила только себя, не видела только свои тяжкие грехи и пороки. Мне тогда было невдомек, что авторитет нашей Церкви держится на Христе, а все мы - пастыри, монахи, миряне - есть члены этого мистического церковного Тела. И если бы святость Церкви зависела от поступков некоторых нерадивых пастырей, от такой церкви уже давно бы ничего не осталось. Только теперь я хорошо понимаю, осознаю, что увидь какого-нибудь батюшку, не имеющего не то что иномарки или часов за тридцать тысяч евро, а крыши над головой, живущего где-то под забором, на вокзале, - моя личная вера от этого вряд ли стала бы крепче. Я была вся поглощена собой, своим состоянием, и через него смотрела на жизнь. Мне казалось, что в мою душу достоин был заглянуть если уж не сам Ангел небесный, то истинный земной праведник. И Господь послал мне такую встречу. Для вразумления моей гордой, непокорной души.
Во сне я вдруг увидела свою покойную маму, а себя - девочкой. Мы шли в тот маленький храм на окраине города, куда мама всегда любила ходить. Мы вошли вовнутрь, перекрестились, положили поклоны и поставили свечи. Потом мама повела меня к священнику, бывшему настоятелем. Я всегда очень боялась его: густые брови, густая седая борода, строгий голос. Помню, как он говорил некоторым прихожанам, кто выпрашивал у него разрешения послушать службу сидя: "Здесь не театр, а храм Божий. Таким грешникам, как мы, нужно не сидеть, а стоять на коленях, и в слезах вымаливать у Господа прощения"
- Проснувшись, я поняла, куда следует идти. И немедленно набрала по телефону тот храм. Мне ответил его прежний настоятель и все тем же строгим голосом назначил час встречи. Дождавшись вечера, я пошла.
Встретив меня у входа, он пригласил не в храм, а к себе в дом, стоявший в ограде церкви. "Матушку вашу я хорошо помню, - сказал он, - праведной жизни была, Царство ей Небесное". К моему удивлению, он достал из большого альбома фотографию моей мамы, поставил ее на стол и тихо сказал:
"Господь Сердцеведец, покойная матушка ваша и аз, недостойный иерей, слушаем вас"
Как это всколыхнуло мою душу! Как взорвало ее изнутри! Я словно снова оказалась рядом с моей дорогой мамочкой, в ее любви, ласке, тепле, полном понимании - всем том, чего мне так не хватало. И потом этот образ Спасителя, который стоял в углу комнаты, а возле него теплилась лампадка. Мне казалось, что Сам Господь смотрит на меня, ожидая, что я открою Ему наглухо закрытые двери души. И я открыла, распахнула их, начав выплескивать все свои обиды, горечи, боли… Я говорила и плакала, говорила и рыдала, не в силах остановиться, сбрасывая с себя тяжелейший груз.
И тут… Мне до сих пор страшно вспоминать об этом. В молитвенной тишине, которая, как мне казалось, внимала каждому моему вздоху, каждому слову, я услышала… храп. Он мгновенно вывел меня из блаженного состояния, бросил снова в реальность моего бытия. Вначале мне даже показалось, что это было наваждение, слуховая галлюцинация, просто посторонний звук, доносившийся откуда-то. Но храп повторился, и, оглянувшись назад, я поняла, откуда он исходил: от спящего батюшки. Более того: от него страшно разило спиртным, этот омерзительный дух я только теперь ощутила, оставшись с ним в закрытом помещении. Все еще не веря своим глазам, я встала с колен и подошла ближе, но правда оставалась правдой: священник сидел в кресле сильно пьяный и, похрапывая, спал. То, что мне казалось поначалу просто водичкой в стакане, стоявшим рядом с ним на столе, оказалось недопитой водкой…
- Это был неописуемый ужас! Я вскрикнула - и батюшка тотчас очнулся от дремы.
"Простите, - он заворочался в кресле, пытаясь подняться, - я сегодня плохо себя чувствую. Вы, кажется, хотели мне что-то рассказать? Исповедаться?"
"Нет-нет!" - я опрометью бросилась оттуда, забыв обо всем на свете, охваченная отвращением к тому, что только что пережила.
Как описать то, что творилось в моей душе? Теперь она была отравлена злобой, ненавистью настолько, что при одной мысли о Церкви меня охватывало содрогание. Это чувство усилилось еще больше, когда один из моих знакомых семинаристов, узнав, к кому я обратилась, расхохотался: "Нашла себе духовника! Это же горький пропойца, которого давно пора отправить за штат. У нашего архиерея ангельское терпение, но и оно небезгранично. Место таких попов - дома на печке или на улице под забором"
"Но почему, - не могла понять я, - люди тянулись к нему? Почему он был духовником моей мамы? Не могу поверить, что мама не видела и не знала об этом пороке. Что влекло ее к этому пьянице?"
Но кипевшая на душе злоба, неприязнь, отвращение не давали мне разобраться во всем трезво, взвешенно. Ия упала еще ниже: дух злобы и неприязни привел меня в секту. "Помогли" друзья, давно ходившие туда. Христос для них был символом личного преуспевания в жизни, обогащения, материального достатка, цветущего здоровья - словом, всего, что не касалось души. О каком-то раскаянии, слезах, борьбе со страстями там не могло быть и речи. Сектанты исповедовали доктрину, согласно которой Христос искупил все человеческие грехи - раз и навсегда, поэтому от человека, наставляли они, не требуется ничего, кроме веры в Бога - ни постов, ни борьбы, ни ограничений, ни всего остального, на чем веками строилась жизнь православная. Все, чему учило Православие, ими осмеивалось, преподносилось как выдумки, решительно отвергалось.