Вечером Елисей, как и обещал, зашёл к Злате на чай (собственно, последнее время он делал это каждый вечер, "по-соседски").
Они быстро, без лишних слов и эмоций, обсудили мелочи, которые могли возникнуть в процессе судебного разбирательства. Злата ориентировалась в деталях не хуже адвоката. Видно было, что она принимала близко к сердцу эту несправедливость судьбы: как же так, благородную жертву перепутали с палачом!
Вообще, она была очень внимательна к деталям: на столе стояло то же печенье, которое вскользь похвалил Елисей, чай был заварен именно так, как нравилось Елисею (он бегло отметил отменное искусство подавать чай в меру крепким и горячим – и вот теперь всё повторилось точь-в-точь, как в прошлый раз). А самое главное – на ней было то самое облегающее платье в блёстках, напоминавших чешую золотой рыбки, платье, которое так понравилось Елисею, хотя он ни словом не обмолвился об этом. И вдруг…
– Нравится платье? – спросила Злата.
– Да, – сказал он, не поднимая глаз. Он никогда не смотрел на то, что ему очень нравилось.
– Почему же ты не смотришь на меня?
И Елисей покраснел как маков цвет: так он полыхал единственный раз в своей жизни – тогда, когда Марта сообщила ему о своей беременности. Странно, но только сейчас он с грустной обречённостью понял, что Марта откровенно соврала: она элементарно поймала карасика Елисея на голый крючок. Расчетливо и цинично. Раньше он боялся называть вещи своими именами так откровенно и грубо (нельзя, нельзя плохо думать о человеке, с которым бок о бок проживаешь свою жизнь: прежде всего, это неуважение к себе). Он приучил себя к мысли, что, скорее всего, не до конца постигает странные (кто поймёт женщин!) мотивы её поведения.
И вот сейчас, рядом со Златой, он почувствовал, что на свете есть другие женщины , по крайней мере, есть одна другая, которая не будет ему умышленно лгать, не станет своей болезнью корить направо и налево, заставлять при каждом удобном случае испытывать чувство вины. (Плохо так думать, но мысль отогнать было уже невозможно: у Марты действительно парализовало ноги или она симулирует болезнь?)
– Она превратила твою жизнь в ад? – спросила Злата, и Елисей вовсе не удивился её вопросу: он уже был уверен – она и есть другая , то есть нужная ему, его женщина, которая понимает своего мужчину без слов.
Поэтому он сказал не то, что должен был сказать приличный и воспитанный человек, не то, что должен произнести мужчина в его положении, не то, что ей приятно было бы слышать – словом, не то, что сохраняло бы дистанцию между ними.
Напротив, с его губ сорвалось:
– Я тебя люблю, Золотая Рыбка.
И в ответ услышал то, что запрещал себе слышать даже в самых отважных фантазиях:
– Сними с меня платье. Смелее, королевич.
Её тело оказалось тёплым и желанным, а его руки – уверенными и нежными.
Три дня и три ночи, длившиеся дольше, нежели вся предыдущая жизнь, пролетели как одно мгновение.
– Завтра суд, – сказала Злата. – Рассказать тебе анекдот?
– Расскажи.
– Дело было в аквариуме. Одна золотая рыбка спрашивает у второй: "Как ты думаешь, есть Бог или нет?"
Та отвечает: "Не знаю. Но кто-то же меняет нам воду в аквариуме…"
– Забавно, – отозвался Елисей. – Только это не анекдот, а притча.
– Может, и притча. В жизни всё так перепутано…
И был суд, и суд был справедливым, и Елисей оказался на свободе со своим счастьем. Произошло это в десять часов утра первого апреля. Судьба, кажется, иначе стала относиться к Елисею (или Елисей – к судьбе?).
В этом предстояло разобраться. Судьба и здесь не стала ничего откладывать: к вечеру первого апреля вернулась посвежевшая Марфа. Достаточно было посмотреть на неё, чтобы убедиться: ей стало значительно лучше, но она пока не вставала с коляски (что выглядело даже несколько противоестественно). Правда, Елисею в какой-то момент показалось, что в приоткрытую дверь ванной он увидел пустую коляску.
С этой секунды ему стоило больших трудов побороть соблазнительный зуд подсматривать за ней. Он начинал злиться то ли на себя, то ли на Марфу, то ли на весь белый свет. Марфа была дома только час, а казалось, что целых бесконечных шестьдесят минут.
– Может, стоило бы позвать Злату? Мы бы отметили твоё выздоровление. В конце концов, надо поблагодарить её.
– Моё выздоровление? Кто сказал тебе, что я здорова? Речь идёт об улучшении состояния, не более того.
– Воля твоя, но я бы позвал Злату. Иначе нехорошо получается.
– Я не желаю видеть эту выдру, из-за которой потеряла своё драгоценное здоровье.
Елисей испытал прилив такой испепеляющей, лютой злобы, что даже обрадовался: с такими чувствами вряд ли он сможет жить с Марфой дальше. Не судьба?
– Как можно винить человека в том, что со всеми нами произошёл несчастный случай? В чём её вина? Она помогла тебе – от чистого сердца, заметь, по доброй воле; она меня из тюрьмы вытащила…
– По-твоему, теперь мы должны этой миллионерше всю жизнь в ножки кланяться? Жили себе, горя не знали, и тут – воровку грабят… Может, благодетельница сама всё это и подстроила. А ты, как лопух, всё за чистую монету принимаешь.
Елисей в полной мере чувствовал себя обитателем ада. Душившая его ненависть не могла скопиться за час; очевидно, она подспудно тучнела в нём двадцать лет, и вдруг взяла за глотку. Приступ хладнокровной ярости, частично истраченный в схватке с желудёвым парнем, просто сотряс Елисея.
Но Марфа хорошо знала своего мужа, – гораздо лучше, чем он сам.
– Ты хочешь её видеть? Зови, – смиренно заявила она.
Он развернулся и вышел из комнаты. Остановился перед зеркалом. Глядящие на него в упор глаза спросили: "Что теперь будем делать с аквариумом?"
На следующий день, вернувшись работы, он застал Злату и Марту, мирно беседующих за чаем на кухне у Елисея.
– Вы поставите нам такую же входную дверь, как у вас? – простодушно привередничала Марта, приглашая Елисея к разговору. – Мой муж сказал мне, что просил вас об этом, и вы обещали заменить нам дверь. Это так мило с вашей стороны. После всего того, что я перенесла, и после того, что сказали мне врачи, имею ли я право попросить вас ещё об одной услуге… Это будет единственная моя просьба…
– Конечно, конечно, я сделаю всё, что в моих силах, Марта Тарасовна.
– Вряд ли я когда-нибудь встану с инвалидной коляски, вы меня понимаете? А если всё же встану, то при определённых условиях. Мне надо забыть пережитый кошмар: желательно сделать ремонт, поменять обои, мебель, даже одежду. Так сказать, сменить среду обитания. Так рекомендуют лучшие врачи. Мы люди небогатые, боюсь, мы не осилим перемены в таком объёме. Вы меня понимаете?
Марфа говорила, Золотая Рыбка сдержанно кивала.
Потом Злата поблагодарила за гостеприимство и ушла, не глядя на Елисея.
Под тяжёлым взором Марты Елисей так и не поднял своих глаз.
Через неделю Елисей увидел возле двери Златы ухоженного мужчину, распространяющего вокруг стойкий запах дорогого парфюма, – по иронии судьбы, гладковыбритого и узкоглазого, только не молодого, а уже в годах. Он с удовольствием блокировал и разблокировал замок, наслаждаясь работой затейливого механизма. Заметив внимательный взгляд Елисея, он миролюбиво пояснил:
– Я ваш новый сосед, человек смирный и одинокий. Прошу любить и жаловать. У вас, я вижу, такая же дверь. Замок надёжный?
– А где же Злата?
– Бывшая хозяйка? Она в срочном порядке продала мне эту квартиру. Очевидно, поменяла место жительства. Это всё, что мне известно. Очень милая женщина, не правда ли?
– У неё был скверный характер, – на пороге их квартиры стояла Марта Кологривко в новом лиловом халате. – А замок надёжный. Нам нравится.
В её голосе звучали нотки абсолютной уверенности.
Владислав Антонович Елисей рассмеялся от души. Его супруга, словно расслышав нотки фальши, изумлённо повела бровями.
– Знаешь ли ты, Марта Кологривко, кто меняет воду в аквариуме?
Брови поднялись ещё выше.
Новый сосед ничему не удивлялся.