- Научно-техническая революция в условиях Запада постепенно разрушает капиталистический способ производства, углубляя общий кризис… - тут он заметил записку и умолк. Пока он читал ее и усваивал, Ковалев собрал вещи, подмигнул Березкиной. Березкина покраснела так, что даже слезы выступили. Лектор поднял голову и внятно сказал:
- Э-э… Пожалуйста. Тот, кто написал записку, может выйти.
Ковалев сбежал вниз, сказал лектору - "Спасибо!" - и выскочил за дверь. Торопливо оделся и пошел к выходу.
* * *
Перед главным корпусом университета было пусто и темно. Ковалев еще раз недоверчиво огляделся по сторонам и убедился, что предчувствие его обмануло. А ведь он так ясно представлял себе, как Ирка прохаживается перед входом, посматривая на часы…
"Может быть, еще просто рано? - подумал он с надеждой - Может быть, она расписание смотрела, и знает, когда лекция заканчивается?".
Свернул с главной аллеи, смел снег со скамейки, сел.
Из-за деревьев доносился шум улицы, а здесь было тихо и печально. По аллее прошла шумная группа студентов. Ковалев глянул на часы - занятия кончались. Он расслышал звонок, донесшийся из здания. Спустя минуту-другую из дверей выкатилась целая ватага, захрустел снег под множеством ног.
Потом аллея опустела, в здании стали гаснуть окна. Ковалев сидел и уговаривал себя: "Ну, не может же такого быть. Ведь я так ее жду. Неужели она не чувствует, не понимает?"
Прошло еще какое-то время. Ждать было уже бессмысленно.
Он шел по проспекту мимо старинных зданий, мимо памятника Ленину, который подсвечивали прожектора, мимо большого магазина и еще дальше, и еще… И вдруг замер. Впереди, в толпе, мелькнула знакомая фигура, знакомое пальто.
- Ирка?.. - машинально позвал Ковалев.
Из Дома офицеров вышел военный и строго посмотрел на него.
Знакомое пальто мелькнуло снова - дальше, у светофора, и Ковалев рванулся к нему. Но когда он продрался сквозь толпу на остановке, было уже поздно: поток машин отсек его. Свет фонарей бил прямо в глаза и он не мог разглядеть ее на противоположной стороне. А чуть дальше был ресторан, двери его то и дело впускали посетителей - приближался ресторанный "час пик". Ковалева вдруг пронзила догадка: там она, Ирка, в ресторане. Где же ей еще быть?
Он дождался "зеленого", перебежал через дорогу и устремился к заветным дверям. А когда оказался у цели, вдруг остановился: "Она же там не одна… Ну, увижу я ее, и что скажу? Она же меня прогонит".
Но все же он вошел, встал в очередь в гардероб. Миновал стеклянные двери и, воспользовавшись тем, что администраторша отвлеклась, прошел в зал. Потерянно остановился между столиками. Ирки здесь не было. Он повернулся - и наткнулся на администраторшу - монументоподобную даму с наклеенными ресницами и в фиолетовом парике.
- Вы один? - поинтересовалась она. - Вон туда, пожалуйста…
- Нет… Я передумал. Извините, - пробормотал Ковалев.
Он вышел из ресторана и остановился в раздумье. Какой-то ветеран мощного телосложения, торопясь к автобусу, с разгону налетел на Ковалева, отбросил его к стене.
- Чего встал!.. - гневно прокаркал он.
И побежал дальше. Крутой зад выпирал из-под полушубка.
Потом перед Ковалевым остановилась девушка и стала что-то говорить, улыбаясь и блестя глазами. "Кто это? - тоскливо думал Ковалев, пытаясь понять ее речь. - Что ей от меня надо?"
Она еще что-то сказала, засмеялась, махнула рукой: "Не узнал? Ну, пока, привет!" - и исчезла, растворилась в темной суетливой толпе. Лица, шубы, шапочки, автобусы, зеленые огоньки такси, толчея у светофора, пьяный - милиционеры волокут его за угол, - желтый снег, блестящие провода, частокол горящих окон - все это било по глазам, не давало сосредоточиться…
Ковалев зажмурился и сразу же вспомнил, что ему надо срочно, сию же минуту мчаться к Ирке. Он очнулся и бросился к отъезжавшему переполненному автобусу, на ходу впрыгнул в заскрежетавшие двери, втиснулся в узкое пространство между изумрудным пальто и чугунного цвета шубой.
Автобус тяжело, как переполненная лодка, отвалил от дебаркадера, накренившись на бок.
На следующих остановках народ шел на абордаж, в двери лезли все новые толпы, водитель матерился в громкоговоритель, выскакивал из кабины и оттаскивал от дверей тех, которые ну никак не влезали. Другие пытались пробиться к выходу изнутри, с криком, плачем, угрозами протискивались - и не успевали. Летели пуговицы - хотя им некуда было лететь, - трещали по швам рукава, мохнатые шапки и шали лезли Ковалеву в глаза, в рот, и сам автобус выл почти человеческим голосом.
А потом вдруг стало просторно и тихо. Автобус подошел к конечной остановке, развернулся, обиженно кудахча, и затих.
Ковалев с наслаждением вдохнул воздух свободы. Перед ним расстилалось море разноцветных окон. Где-то там, в одном из этих новых домов, волнами встававших один за другим, его ждала Ирка.
Или не ждала.
Он почему-то был уверен, что ждала. Его уверенность была так велика, что он даже не взглянул на ее окна - взбежал по лестнице, постучал в дверь. Он не расслышал стука - так грохотало собственное сердце. Постучал еще раз и улыбнулся. Но двери не открывались. Он закрыл глаза и снова, как в том сне, увидел пустой безжизненный коридор с белыми дверями. Двери сотрясались от грохота - их пытались открыть изнутри те, кого заперли там навечно.
Тогда Ковалев начал стучать не переставая, и стучал, пока не открылась соседняя дверь. Ковалев увидел перепуганное лицо, волосы в бигудях, застиранный халатик. Женщина что - то сказала, но Ковалев не расслышал.
- Что? - крикнул он, и грохот сразу затих.
- Нету ее! - тоже крикнула женщина. - Нету!
- Да, я вижу… Подождите. А где же она?
- Откуда мне знать? - женщина успокоилась и спряталась за дверью, выставив наружу одну голову. Посмотрела на Ковалева и окончательно смягчилась, - Может, в театр пошла?.. Я, вроде, слышала на днях такой разговор…
- В театр? - переспросил Ковалев, пытаясь понять, что это такое. Ему это удалось со второй попытки. - В какой театр?
- Ну… не знаю… - неуверенно сказала женщина, и, на этот раз уже явно заподозрив в чем-то Ковалева, неожиданно крепко захлопнула дверь.
- Угу, - сам себе сказал Ковалев. - В театр - так в театр. Пошла - так пошла.
* * *
Он сел на ступеньку. Вспомнил, что где-то здесь, на стене, должна быть его надпись. Поднял голову. Увидел следы свежей штукатурки. Все надписи были нетронуты, а его - замазана. "Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее - стрелы огненные… Большие воды не потушат любовь, и реки не зальют ее. И если бы кто давал все богатства свои за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем…"
Ничего не останется после нас. Все следы будут уничтожены, всё, что может напомнить о нас, будет затёрто, смыто. Никогда и никто не догадается, что мы тоже жили. Нас не было. Мы - фантомы, к нашей смерти давно все готово. Строгают гробы, на кладбище кострами оттаивают землю, роют могилы. Нас ждут. Нет, даже больше того, подумал он после - нас хоронят уже при жизни, заживо. Вот смотри: ты живешь, но никто об этом не знает. Ни одна вещь не вспомнит тебя. Значит, тебя уже нет. Так что смирись и привыкни: всем пропадать. Никто не уйдет от безвестности.
"Мы без вести пропали, мы без вести пропали, и следопыты юные отыщут нас едва ли…"
Нет будущего, нет прошлого, нет и настоящего.
- О господи! - вздохнул Ковалев.
Полосатая кошечка незаметно подошла к нему и ткнулась в руку мокрым носом.
- Ты откуда? - спросил Ковалев, глядя на нее, как на чудо.
Погладил, она с готовностью подставила лоб, выгнулась, зажмурилась.
- Мало же тебе надо, имя ты не существительное…
Он потрепал ее за уши, она прыгнула ему на колени.
- Мурка-Мурка, зачем мы родились на свет?
- Мяу!
- Мурка-Мурка, зачем мы живем на свете?
- Мя-а-ау!
Хлопнула дверь подъезда. Ковалев поднялся со ступеньки, подхватив кошку. Так и стоял с мяукающей кошкой в руке, пока мимо проходили какие-то темные люди, уставшие, с сумками, с подозрением смотревшие на него.
Потом он снова сел на ступеньку.
И всякий раз, как на лестнице раздавались шаги, он поднимался и стоял, пока люди не проходили, а после снова садился и ждал чего-то - уже и сам не зная, чего.
Он погладил кошку напоследок и вышел на улицу. Сел в троллейбус и поехал в город - мимо зияющей бездны, в которой призывно светились огни.
На центральной площади он вышел и пошел к мрачному зданию облдрамтеатра. Подошел к дверям, подергал за ручку. Прижался носом к стеклу, стукнул в него кулаком - в вестибюле полыхнуло мертвенно-зеленым светом. "Что за черт! Сигнализация, что ли?" Ковалев снова стукнул - и снова вспыхнуло зеленое пламя.
- Тьфу ты!..
Он пошел к служебному входу, открыл дверь - и оказался нос к носу с вахтершей.
- Здрасьте! - опешил Ковалев.
- Здрасьте… - вахтерша привстала.
- А что, спектакли уже кончились?
- Кончились.
- И зрители разошлись? - уточнил Ковалев.
- Разошлись, а как же…
- Ну, тогда извините…
Он пошел к остановке трамвая. Трамвая долго не было. На скамейке валялась пьяная баба, а какой-то мужик пытался ее растолкать, матерился и плакал. Мимо скамейки прохаживались люди и делали вид, что ничего не замечают. Ковалев тоже хотел не заметить, но передумал и зашагал до следующей остановки вдоль трамвайных рельсов.