Как в воду глядела. Стучаться пришлось долго, прежде чем бывший таксист откликнулся. Грузный, квадратный, со спущенными подтяжками и расстегнутой ширинкой, Эд сидел на постели, целясь из пистолета в сердце своему гостю. Боуэн даже не успел испугаться, а оружие уже мирно лежало на тумбочке.
А, это вы. Человек, в которого ударила молния.
Вы ждете неприятностей? - спросил Ник, с опозданием почувствовав что-то вроде укола в области грудной клетки.
Гиблое время, гиблое место. Осторожность еще никому не мешала. А в шестьдесят семь за молодыми трудно угнаться.
От пули кто же убежит?
В ответ Эд только хмыкнул и жестом показал гостю на стул, неожиданно сопроводив это литературной реминисценцией. Помните у Торо? В моей комнате три стула: один - для одиночества, второй - для дружбы и третий - для общества. С одиночеством, как видите, у меня все в порядке. С дружбой похуже - впрочем, еще есть кровать. А вот для общества здесь точно нет места. Его мне хватило, пока я работал таксистом.
Боуэн уселся на простой деревянный стул и обвел взглядом опрятную комнатенку. В ней было что-то от монашеской кельи или пещеры отшельника: голые стены, минимум удобств. Узкая кровать, ящик для вещей, электроплитка, холодильник-малютка, маленькое бюро и стеллаж с книгами, среди которых бросились в глаза десяток словарей и "Энциклопедия Кольера" в двадцати томах. Все здесь говорило об аскетизме, замкнутости и самодисциплине. Последнее, на что Боуэн обратил внимание, это отсутствие фотографий и каких-либо безделушек. Единственное украшение - настенный календарь 1945 года, раскрытый на апреле месяце.
Я попал в передрягу, заявил Боуэн после паузы. Я подумал, может, вы сумеете мне помочь.
Время покажет, отозвался Эд и потянулся к пачке "Пэлл Мэлл" без фильтра. Глубоко затянулся и тут же закашлялся. Прокуренные, забитые мокротой бронхи терзал мучительный спазм. Надрывный кашель бил по барабанным перепонкам примолкшего гостя. Справившись в конце концов с приступом, Эд невесело пошутил: Почему я курю? Чтобы как следует прокашляться.
Извините, что потревожил. Время не самое подходящее.
Время как время. Вы дали мне двадцать баксов "на чай", а через два дня приходите за помощью. Любопытно.
Мне нужна работа. Любая работа. Я хороший автомеханик. У вас, наверно, остались связи в таксопарке.
Ньюйоркец в отличном костюме, с дипломатом из настоящей кожи хочет податься в автомеханики. Он щедро расплачивается с таксистом и объявляет себя банкротом. И, конечно, отвечать на вопросы он не собирается. Я правильно понял?
Какой смысл задавать вопросы человеку, в которого ударила молния? Я покойник, и не все ли равно, кем я был раньше? Имеет значение только "здесь" и "сейчас". А "здесь" и "сейчас" мне надо подзаработать.
Про таксопарк можете забыть. Там всем заправляют мошенники и придурки. Если вас так сильно прижало, я мог бы взять вас в свою контору. При условии, что у вас крепкая спина и вы неплохо считаете. Я даже готов вам прилично платить. Это я только с виду нищий, денег у меня выше крыши, девать некуда.
"Сохранение исторических памятников". Ваш бизнес.
Не бизнес. Скорее музей или частный архив.
Спина у меня крепкая, складывать и вычитать тоже умею. О какой работе идет речь?
Все материалы классифицированы по географическому принципу, а я хочу перейти на хронологический. Так эффективнее. Жаль, сразу не допетрил. Придется все переносить с места на место. Один я не потяну, нужен помощник.
Если я скажу "да", когда можно будет начать?
Хоть сейчас. Вот застегну брюки и покажу вам фронт работ. А там решайте, подходит это вам или нет.
Я прервался на перекус (несколько крекеров, коробка сардин, водичка). Дело шло к пяти, через час-полтора вернется Грейс, а я хотел выжать из себя еще страничку-другую в синей тетради. По дороге из кухни я заглянул в туалет, отлил по-быстрому, сбрызнул лицо водой и, почувствовав новый прилив сил, настроился на последний рывок, но в это время входная дверь распахнулась, и вошла Грейс с серым изможденным лицом и слабой улыбкой на обескровленных губах. Вообще-то я ждал ее вместе с кузиной Лили, которая должна была с нами поужинать, переночевать на раскладном диване в гостиной и утром уехать в свой Йельский университет. Вопрос остался у меня на языке - она бросилась в туалет, и там ее мгновенно вывернуло наизнанку.
Когда я вел ее в спальню, поддерживая одной рукой за талию, а другой за плечи, она вздрагивала всем телом так, будто через него пропускали электрические разряды. Это вчерашняя китайская еда, предположила Грейс. Я с ней не согласился. Мы ведь ели одно и то же, а со мной все в порядке. Значит, какая-то дрянь прицепилась, сказала она, по всей видимости, подразумевая один из многочисленных вирусов-невидимок, которые носятся в воздухе и только и ждут момента, чтобы совершить против нас очередную диверсию. Я ведь никогда не болею, пыталась храбриться Грейс, позволяя себя раздеть и уложить в постель. Лоб у нее не был холодным, и температура оказалась нормальной. Это обнадеживает, сказал я. После крепкого сна ты проснешься совершенно здоровой. Хорошо бы, тихо отозвалась она, а то у нас завтра важное утреннее совещание.
Я сделал ей слабый чай с тостом и присел рядом. Она рассказала мне, что ей стало плохо в музее, и после этого Лили посадила ее в такси. Сделав несколько глотков, Грейс поспешила меня обрадовать, что тошнота отступила, и… снова помчалась в туалет. Прошло еще минут сорок. Мы о чем-то разговаривали, но больше молчали. Я поглаживал ее по голове, видя, что ее вот-вот сморит сон. Приятно хоть ненадолго стать сиделкой, признался я. Слишком долго я выступал в роли больного.
- Ты ничего не понял, - вздохнула Грейс. - Это наказание за вчерашнее.
- Наказание? Ты о чем?
- Вчера в такси. Я цеплялась к тебе, как последняя стерва.
- Неправда. А хоть бы и так, не думаю, что Господь Бог в отместку послал кишечный вирус.
Грейс закрыла глаза, на губах появилась улыбка.
- Ты ведь всегда меня любил, Сидни?
- С того дня, как я тебя увидел.
- Знаешь, почему я за тебя вышла замуж?
- Нет. У меня никогда не хватало духу спросить тебя об этом.
- Я знала, что ты меня никогда не подведешь.
- Грейс, ты поставила не на ту лошадь. Я только и делаю, что подвожу тебя. Сначала моя болезнь, теперь эта гора неоплаченных медицинских счетов. Если бы не твоя работа, мы бы уже были на улице. Я ем ваш хлеб, мисс Теббетс.
- Я не о деньгах.
- И все же. Тебе со мной не слишком повезло.
- Неправда, Сид. Я у тебя в долгу. Ты даже себе не представляешь, в какой степени. Я все смогу перенести… главное, чтобы я тебя не разочаровала.
- Не понимаю.
- И не надо. Ты, главное, люби меня, и все будет хорошо.
За последние восемнадцать часов это был уже второй наш разговор, оставивший меня в сильном недоумении. Опять какие-то полунамеки, явные признаки внутренней борьбы и неспокойной совести и столь же явное нежелание открыться. Мне оставалось только гадать, что происходит. Но как она была со мной нежна в тот вечер, с какой благодарностью принимала мою опеку, как радовалась, что я сижу рядом! За этот год она столько со мной хлебнула, проявив при этом невероятное самообладание и твердость духа, что, ей-богу, разочаровать меня при всем желании ей не удастся. А хоть бы и удалось - мне хватит наивности и верности посмотреть на это сквозь пальцы. Я нашел спутницу до конца своих дней, и даже если Грейс где-то оступилась или просто оказалась не на высоте, разве это могло иметь значение в отдаленной перспективе? Не мне ее судить. Я не полиция нравов и всегда буду стоять за нее горой. Ты, главное, люби меня. Лишь бы она не передумала, а я-то готов был выполнять эту нехитрую просьбу до самой смерти.
Около половины седьмого Грейс уснула. На кухне, куда я на цыпочках вышел за стаканом воды, я порадовался, что Лили уехала в Нью-Хейвен. Нельзя сказать, что я недолюбливал младшую кузину своей жены, - нет, она мне очень даже нравилась, особенно ее ярко выраженный виргинский акцент, не столь заметный у Грейс, - но весь вечер болтать, зная, что в соседней комнате беспокойно спит больная, было бы как-то не с руки. Ожидая их вдвоем после музеев, я уже поставил крест на работе, но в этой ситуации ничто не мешало мне вернуться к моим баранам. Итак, я снова уселся за стол и раскрыл синюю тетрадь. Когда я наконец отложил перо, было уже далеко за полночь.
В понедельник, через неделю после исчезновения мужа, Ева получает последнюю распечатку расходов по аннулированной кредитной карточке "Америкэн Экспресс". В конце перечня значится авиабилет компании "Дельта" до Канзас-Сити, помеченный прошлым понедельником. Все-таки Ник жив! Но при чем тут Канзас-Сити? Зачем лететь в город, где у тебя нет ни родных, ни друзей, ни даже знакомых писателей? В голову ничего не приходит. Теперь и гипотеза насчет Розы Лейтман кажется сомнительной. С какой стати им бежать на Средний Запад? Разве что эта Лейтман родилась в Канзас-Сити, что представляется Еве совсем уж неправдоподобным.