- Прощайте, - сказала она. - Вы ничего не поняли. Вы ничего не можете понять. Я ошибалась, когда думала о вас.
- Оскорбления тоже ни к чему, - мягко сказал Овцын.
В широкие окна проникло, наконец, солнце. Овцын курил и рассматривал дым, завивающийся кольцами. В солнечных лучах пряди дыма были голубыми, а всходя под потолок, тускнели, расплывались в грязновато-серое облако. Ксения не поднимала головы, не уходила. "Все это не так просто, как я изложил,- думал Овцын, - все это много сложнее, я понимаю, но не могу высказать. Древние китайцы не из пальца высосали свой закон, древние китайцы были дьявольски мудры, они разбирались в людских душах, как мы разбираемся в таблицах логарифмов, из-за которых нам, может быть, и не хватает времени разобраться в душах. Мы стремимся упростить, чтобы было легче, но не упрощаем, а сводим к примитиву. Нам хочется, чтобы человек, испытывающий необыкновенное, оказался лицемером. Мы завидуем ему, а от этого недалеко и до ненависти ко всему тому, чего мы не нашли в своей куцей душонке... Впрочем, почему "мы", когда я думаю о себе?.."
- Давайте выпьем еще кофе, - сказал он.
Ксения налила в чашки остывший кофе и опять стала пить его маленькими частыми глотками. Слезы уже высохли, и глаза ее потускнели, а бледное лицо стало еще бледнее, если оно могло стать еще бледнее. В солнечном свете стали заметными морщинки на лбу и в уголках рта.
Постучался и зашел Алексей Гаврилович - в колпаке, в белом переднике, с чистой салфеткой на левой руке.
- Извините, Иван Андреевич, - сказал он, увидав незнакомого человека за столом.- Думал, можно убрать посуду.
- Присядьте, Алексей Гаврилыч, - пригласил Овцын.
Решение далось ему с трудом, тренированный на рациональных зависимостях рассудок протестовал против этого решения, но сердцем он чувствовал, что его надо принять, именно это решение, и рассудок на этот раз не прав, на этот раз нужно довериться сердцу- оно ведь тоже не совсем дурацкий орган в организме. Порой и в море, когда туман, когда ничего вокруг не видно, и собственный голос слышишь, как через подушку, а берег близко, а морской дьявол натыкал вдоль курса камней и мелей, идешь вперед, уповая на что-то непостижимое рассудком, доверяясь только сердцу, - и не каждый раз такое кончается аварией. Даже, пожалуй, в большинстве случаев такое не кончается аварией. Мудрое сердце управляет тобой, ты управляешь судном, и оно минует опасности. Сердце подсказывает тебе, где положить якорь, а утром в солнечном свете ты видишь перед носом острую скалу, о которую распорол бы борт, проработай машина еще полминуты.
- Вот такое дело, Алексей Гаврилыч, - сказал Овцын, когда повар подсел к столу. - Скоро в море, пора нам брать буфетчицу. Ксения Михайловна предлагает свои услуги.
- Я сперва подумал, это артистка сидит, - сказал Алексей Гаврилович, бесцеремонно оглядывая Ксению.
- Эта девушка будет хорошо работать, - сказал Овцын. - Она будет очень хорошо работать.
- Всегда надо хорошо работать, - сказал повар. Я только опасаюсь, что у нее заведется много помощников. Тогда не ждите в столовой порядка.
Ксения быстро взглянула на Трофимова и снова опустила ресницы.
- А вы в меня глазками не стреляйте, - сказал Алексей Гаврилович. - Я дело говорю.
- Чепуху вы говорите, - сказала Ксения. - Никаких помощников не будет.
- А это от вас зависит? - прищурившись, спросил повар.
- Конечно, от меня.
Повар хмыкнул, но не стал спорить.
- Ксения Михайловна очень строгая девушка, - улыбнулся Овцын. -Она всех помощников выгонит посудной тряпкой. В общем мы ее с завтрашнего дня оформим. Посуду можно убрать, Гаврилыч.
Повар, собрав посуду, вышел.
- Спасибо, - тихо сказала Ксения. Лицо ее просветлело и теперь не казалось таким неестественно бледным, как прежде.
- За что? Нечему радоваться. Теперь я для вас всего-навсего начальник, а пять минут назад был добрым знакомым. Хорошо ли это?
- Хорошо, - радостно сказала Ксения. - Что я теперь должна сделать?
- Сейчас расскажу.
Он достал из письменного стола бланк и выписал направление в поликлинику - Ксении Михайловне Зарубиной, буфетчице теплохода "Кутузов"...
- В базовой поликлинике пройдете медицинскую комиссию, - сказал он, отдав ей бумагу. - Непременно сделайте анализ на бациллоносительство и возьмите справку. Вы теперь, барышня, являетесь работником пищеблока, это положение ответственное.
- Я понимаю, - радостно сказала она.
- После этого сдадите паспорт и справки старпому, а трудовую книжку мне. Я запишу вас в судовую роль, и приступите к работе. Работа будет трудная и грязная. Кроме работы на камбузе и в салоне, придется еще каждое утро прибирать каюты командного состава. Честно говоря, мне приятнее было бы сходить с вами в театр, чем видеть, как вы подаете миски и возитесь с грязным бельем. Честное слово, приятнее было бы сходить с вами в театр, -повторил Овцын.
- Теперь это невозможно? - спросила Ксения.
- Теперь это невозможно, - сказал он.
Он подал ей плащ, и она помедлила воспользоваться этой услугой, как бы сомневаясь, можно ли теперь. Он понял, улыбнулся, одел ее и даже слегка обнял за плечи. Ксения быстро наклонила голову и поцеловала его руку.
- Сумасшедшая девка! - произнес Овцын, отскочив в сторону. Он покраснел. Ему так давно не приходилось краснеть, что от неожиданности ощущения заколебались перед глазами переборки каюты.
- Сумасшедшая девка! - рявкнул он, вытолкнул Ксению в коридор и захлопнул дверь.
7
Выход в море он назначил на вечер 30 апреля. Это было жестоко. Всем хотелось провести два дня первомайского праздника на берегу, а не в море. У всех уже были планы на эти два дня. Сколачивались компании, справедливо распределялись вахты. Овцын знал, что за этими двумя днями последуют два дня депрессии, потому что матросы, конечно, не будут сдерживаться в праздник, да еще перед выходом в море. Так уж это бывает, и вряд ли даже Указом Президиума Верховного Совета можно изменить такое положение вещей.
Терять четыре дня он не хотел, а ледовая обстановка была благоприятной и восточная часть Финского залива вскрылась. Команда роптала, но он был неумолим и приказал готовить судно к выходу в море в двадцать два часа 30 апреля.
- И мне, значит, как полоумному тридцатого апреля выходить? - сказал Борис Архипов. - Может, передумаешь?
- Не передумаю, - сказал Овцын. - Моряки народ несдержанный. Не исключено, что кое-кто среди праздника в милицию угодит на столько-то суток. Жди его потом.
- На отход милиция выпускает.
- Другое может произойти. Праздники - вещь необходимая, но и опасная. Как автомобиль.
- Хороший ты парень, сынок - сказал Борис Архипов, - а людям не верить. Подозреваешь, что все они только и хотят тебе в карман нагадить.
- Я очень даже верю их добрым намерениям, - возразил Овцын. - Но, кроме добрых намерений, у .людей существуют пагубные страсти, которые разбивают порой эти добрые намерения в мелкие брызги. Я не думаю, что мой старпом привел на судно девицу со злодейским умыслом нагадить мне в карман, запятнав судно развратом. Ничего подобного. Он не хотел этого делать, ему было очень стыдно, он ругал себя за это мерзкими словами, но ничего не мог поделать с пагубной страстью. Справедливо ли будет наказывать его? Не знаю. Это выше его воли. В таких случаях надо поступать иначе: не допустить. Вот в чем мудрость руководителя. Поэтому мы выйдем
в море тридцатого апреля.
- Пустое болтаешь, - сказал Борис Архипов. - Если человек чувствует, что ему доверяют, он перебарывает страсти. Доверие - катализатор чувства долга.
- Гипотеза, - сказал Овцын. - Она верна для отрицательных героев современной литературы, которые к концу должны стать положительными. А мои матросы - обыкновенные молодые люди. Самые нормальные. Не отрицательные, не положительные, а живые. У них избыток жизненных сил, и я не думаю, что доверие поможет ему выплеснуться в нужную сторону. Как бы я матросу ни доверял, все равно он не побежит на судно драить медяшку, вместо того чтобы аморально тискать девку в парке. Тут нужно другое. Нужно предотвратить!
Овцын подмигнул Борису Архипову и поднял указательный палец.
- Скучный ты человек, - сказал Борис Архипов. - Не можешь чуток приврать, чтобы стало приятно собеседнику. Я и без тебя знаю, что доверять можно только импотентам с больной печенью. Эти никогда не подведут. Но все равно я буду доверять моим козлам, сколько бы они меня пи подводили. Я их люблю.
- Англичане говорят: кто жалеет розгу, портит ребенка.
- Англичане мне не указ. Я русский от плеши до мозолей. У меня дед священник.
- Ну и молись на своего деда, - сказал Овцын. - А я пойду заказывать лоцмана.
В порту он заказал лоцмана на 30-е число, потом пошел па почту и позвонил Крутицкому в Ленинград. Сказал, что судно готово к выходу, ледовая обстановка благоприятствует и нет смысла пережидать праздники.
- Выходите с богом, - благословил Крутицкий. - Жду вас в Ленинграде. Станете у моста лейтенанта Шмидта.
- Только попросите, чтобы отогнали плавресторан, - сказал Овцын.
- Не знаю, не знаю, - сказал Крутицкий. - Кстати, Архипов прислал мне газету. Поздравляю.
- И только? - спросил Овцын.
- Хвалю.
- И только?
- Объявил вам благодарность. Лисопад запишет в трудовую книжку.
- Так-то лучше, - сказал Овцын.
- Эдак вы далеко пойдете, мой дорогой, - засмеялся Крутицкий.
- Близко ходить мне неинтересно, - сказал Овцын. - Все уже исхожено, цветы сорваны, и трава помята сапогами.
- Не сочиняете ли вы там стихи на досуге? - спросил начальник конторы.