Свобода означает возможность делать то, что хочется, тогда, когда хочется, – вещал из подсобки телевизор.
– Что ты сказал? – спросил у продавца парень.
– Я… Я говорю, пожалуйста, не убивайте меня… "Твинкиз" только вчера кончились. У нас скромный бизнес. Мы не можем закупать большие партии.
– По-твоему, я похож на человека, который станет убивать из-за "Твинкиз"?
– Вот возьмите… Возьмите "Поп Тартс".
– Да за кого ты меня принимаешь? – Не снеся оскорбления, молодой человек застрелил продавца. – Поехали, малыш. В Лос-Анджелесе зайдем в "Севн-илевн".
Глава одиннадцатая
Почуяв надвигающийся скандал, вокруг Брюса собралась толпа. Перед самой его физиономией маячил какой-то критик из "Лос-Анджелес таймс", редактор отдела искусства, или садоводства, или еще чего-то очень важного. На самом деле он, конечно, был обычным надутым индюком.
– Должен признать, – говорил индюк, – что нахожу "Обыкновенных американцев" необычайно интересным образцом развлекательного кино.
"Образцом развлекательного кино" – подумать только! Не "произведением искусства", не "прорывом в кинематографе", не "воплощением духа нашего времени", а "образцом развлекательного кино". Как будто Брюс снимает мыльные оперы!
Брюс не был тщеславен. Он был согласен признать свои творения "попкорном", но при условии, что к той же категории отнести другие популярные вещички вроде "Ромео и Джульетты" и Пятой симфонии Бетховена.
– Я с радостью отдам свою жизнь, – продолжал индюк, – защищая ваше право убивать на экране столько народу, сколько вам будет угодно. Но у меня возникает один вопрос (простите уж за занудство): разве это можно назвать искусством?
– Можно ли это назвать искусством? – переспросил Брюс. – Сейчас я вам отвечу… Не так все просто… Перебить в кино кучу народа – искусство это или нет? Вот мой ответ: не задавайте идиотских вопросов!
Ответ не блестящий, но зато индюк отвязался. Однако Брюсу от этого легче не стало: любителей идиотских вопросов в зале было более чем достаточно. На этот раз с ним захотела побеседовать молоденькая актриса приятной наружности. С виду она была хороша, но рта ей открывать не стоило. Избалованное капризное дитя не выдавало ничего, кроме самонадеянных банальностей. Ей крайне редко случалось говорить с кем-то, кто не пытался затащить ее в постель, а потому соглашался с каждым ее утверждением. Брюс в постель ее тащить не планировал и слушал без особенной снисходительности.
– Нет, не думаю, что я пережил в детстве моральную травму, – цедил сквозь зубы Брюс. – Иначе мне было бы известно… Да что вы? Неужели?
Юная особа утверждала, что пострадавший может даже не подозревать о пережитой моральной травме. Она и сама пребывала в счастливом неведении, пока ужасная правда не обнаружилась во время сеанса гипноза.
– И что он на это сказал?
На следующее утро та же юная особа (звали ее Дав, что означает "голубка") рассказывала ведущим программы "Кофе-тайм" Оливеру и Дейл о своей встрече с Брюсом накануне вечером. События, последовавшие за вручением "Оскара", превратили всякого, кто сталкивался с Брюсом в последние двадцать четыре часа, в важного свидетеля. На всех теле- и радиоканалах гардеробщицы и официанты делились своими соображениями относительно душевного состояния Брюса в те пять или шесть секунд, которые они провели с ним "один на один".
– Он сказал, что я должна была почувствовать облегчение.
– Погодите-ка, давайте разберемся, – прервал ее Оливер, надевая очки. Стекол в очках не было – иначе в них отражался бы экран телесуфлера, но Оливер всегда держал их под рукой и надевал всякий раз, когда ощущал необходимость продемонстрировать зрителям глубокое сопереживание и обеспокоенность.
– Брюс Деламитри сказал, что, вспомнив о душевной травме, вы должны были почувствовать облегчение?
– Да, он так сказал.
– Как вам это нравится!
– Он сказал, что я теперь ни за что не отвечаю и могу себе позволить что угодно: принимать наркотики, спать с кем ни попадя, воровать, быть полной неудачницей – и ни в чем этом не будет моей вины, потому что гипнотерапевт наделил меня статусом жертвы. Даже не верится, что кто-то мог такое сказать! Я проплакала всю ночь.
Сражаясь с мучительным воспоминанием, Дав ухоженными пальчиками терзала носовой платок.
– Четвертая камера, крупным планом – руки Дав, – проинструктировал режиссер оператора.
Дейл, заметив на мониторе, как переменилась картинка, накрыла руки Дав своей ладонью.
– Вы говорите, Деламитри решил, что ваша выстраданная душевная боль – не более чем простая уловка?
– Совершенно верно. Он спросил, сколько я заплатила своему гипнотерапевту. Я ответила, что три тысячи долларов, и он сказал, что это сущие гроши.
– Сущие гроши? Три тысячи долларов – гроши? – ахнул Оливер, зарабатывающий в год восемь миллионов. – Да уж, эти голливудские звезды даже для приличия не станут притворяться, что живут в реальном мире с нами, обыкновенными людьми.
– Он сказал, что даже сто тысяч долларов было бы недорого. Он сказал, что никаких денег не жалко, чтобы разом получить отпущение всех своих грехов.
– Эти звезды считают, что правила приличия и хорошего тона на них не распространяются, не так ли?
– Да, думаю, вы правы.
– И что вы ему ответили?
– Что у меня открылась глубокая болезненная рана.
– Молодец! Прекрасный ответ, – похвалил Оливер. – О глубокой болезненной ране Дав и ледяном безразличии к ее страданиям миллионера Деламитри мы еще поговорим после рекламной паузы.
Избыток газов в кишечнике может серьезно отравить вашу жизнь, – вещала тем временем очаровательная старушонка, выгуливающая собачек.
– У меня открылась глубокая болезненная рана, – сказала Дав.
Она пыталась отстоять свою точку зрения, но вместо этого выдала беспомощную унылую банальность. Она почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Бедняжка понятия не имела, как вести себя с мужчинами, которые не пытаются затащить тебя в постель. Брюс засмеялся в ответ. К их разговору стали прислушиваться окружающие, но Брюсу было на них наплевать. Он сам сегодня выдал чудовищную чушь перед лицом миллиарда человек и не намеревался выслушивать ничего подобного от других.
– Да, понимаю, – сказал он, – глубокая болезненная рана. Настолько глубокая и болезненная, что вы ее даже не заметили, пока какой-то дядька за несколько тысяч долларов не ткнул вас в нее носом.
– Не может быть! – воскликнула Дейл, когда на следующее утро Дав поделилась пережитым с программой "Кофе-тайм".
– Да, так и было! – подтвердила Дав. – Все слышали.
– Давайте разберемся. – Оливер приладил на переносицу очки и погрузился в заметки, которые он якобы делал все это время. – Деламитри не поверил в существование перенесеной вами моральной травмы? Он обвинил вас в том, что вы все выдумали?
– Да, Оливер, именно так.
– Интересно, а это разрешено законом? Я не уверен, что разрешено. – Оливер огляделся по сторонам. Ему нравилось создавать у зрителей впечатление, будто его окружает целая команда юристов и прочих экспертов, готовых броситься в бой по мановению руки этого большого человека. В действительности команда Оливера состояла из двух женщин, держащих наготове пудреницу и питьевую воду.
– И что же вы сделали? Что сказали ему в ответ? – спросила Дейл.
– Я сказала: "Мистер Деламитри, то обстоятельство, что вы заработали кучу денег, эксплуатируя чужую боль и страдания, не дает вам права так же поступать со мной".
– Великолепно, мой друг! – воскликнула Дейл.
– Отлично, сестра, – одобрил Оливер. – Оставайтесь с нами.
Как всякая женщина, вы имеете право на упругую высокую грудь. И совсем не важно, сколько вам лет.
Дав солгала ведущим и зрителям программы "Кофе-тайм". Ничего такого она Брюсу Деламитри не говорила, а просто стояла со слезами на глазах и пыталась понять, почему он столь высокомерно-пренебрежительно к ней относится.
– Ну, как бы там ни было… Что бы для вас изменилось без этой раны? – спросил Брюс.
– Не понимаю, – шмыгнула носом Дав.
– Сейчас поймете. Без нее вы остались бы той же бессмысленной дурой, какой вас создал Бог, но только винить за это вам было бы некого.
Дав теперь уже с огромным трудом сдерживала слезы. Что здесь происходит? Когда рассказываешь о пережитой душевной травме, окружающие должны сочувственно кудахтать, а не наносить тебе новые раны!
– Успокойся, Брюс. Ты, наверно, хватил лишку. – Старый приятель попытался увести Брюса, решив, что и он сам, и те, кто с ним работают, наутро пожалеют о его несдержанности.
– Ну да, хватил, но все могу вам объяснить, – торжествующе заявил Брюс в ответ. – Я страдаю болезненным пристрастием, понятно? А знаете, откуда я это взял? Мне сказал мой адвокат. Он так и заявил, когда я попался пьяным за рулем. На этом была построена моя защита. И вместо того чтобы честно признать, что я безответственный засранец, я сказал:
"Ничего не могу с собой поделать, ваша честь: страдаю, понимаете ли, болезненным пристрастием". И вот, пожалуйста, я в пьяном виде сел за руль, но суд признал меня невиновным потому, что у меня имеется проблема… Привет, Майкл!