"Так ведь и я должен там быть, дура ты этакая, - сказал про себя Билл. - Об этом ты не подумала? Я тоже должен там быть". И в то же время внутреннему взору его представилось райское зрелище. Целый час наедине с Мириам; может быть, два. Уединение. Постель. Они ни разу не любили друг дружку в постели. До сих пор все происходило впопыхах, неловко, в каком-нибудь фабричном закутке, в вечном страхе, что их застукают, без единого шанса проделать все не спеша, раздеться. А так они смогли бы раздеться. И он смотрел бы на нее голую. Целый час. Может быть, два.
Да, но родительское собрание… Ирен ожидает, что он будет там. И ожидает с полным на это правом. Да и перед Дугги у него тоже обязательства имеются.
- Послушай, Кев, а по-другому никак нельзя? - громко спросил он у трубки. - Должен тебе сказать, что из всех вечеров, какие ты мог бы выбрать, этот самый неудачный.
- Прошу тебя, постарайся освободить его, Билл. Пожалуйста. Только подумай, как у нас все будет…
- Да. Верно. Верно, - прервал он Мириам, не желая слушать ее мольбы. Картина, стоявшая перед глазами, и так была слишком живой. Он тяжело вздохнул. - Ладно, если это необходимо сделать завтра, значит… сделаем это завтра.
Он услышал на другом конце линии вздох облегчения. Его уже распирало новое чувство: не то гордость, не то удовлетворение. Нежное чувство, почти отеческое.
- Так в какое время ты всех собираешь?
- В семь тридцать? Ты сможешь прийти к этому времени?
Последний вздох - полный усталости и смирения.
- Хорошо, Кев. Я буду. С этим нужно что-то решить, раз и навсегда. Но ты теперь мой должник-идет? Я серьезно.
- До скорого, Билли, - сказала Мириам, прибегнув к ласковому уменьшительному, которого он ни за что не стерпел бы от Ирен.
- Пока, - ответил Билл и положил трубку.
Они выпили чаю, втроем, поужинали - сосиски, фасоль, жареная картошка, - и только когда Дуг ушел к себе наверх, чтобы заняться уроками или еще раз поставить новую пластинку, Ирен заговорила о том, что услышала.
- Я так понимаю, что завтра вечером у тебя дела?
Билл виновато развел руками.
- Нам нужно принять решение, любовь моя. Завтра утром поступят предложения администрации. Надо собраться, обсудить их, да еще и решить, как быть со Слейтером. Принять какие-то дисциплинарные меры. - Он отер краешком кухонного полотенца рот. - Беда, я понимаю, но что тут поделаешь? - И совсем уже тихо, словно обращаясь к себе, повторил: - Что тут поделаешь?
Несколько секунд Ирен смотрела на мужа, взгляд ее был тепл, но странно загадочен. Потом встала, нежно поцеловала его в затылок.
- Ты невольник общего дела, Билл, - пробормотала она и задернула шторы, за которыми уже сгущалась тьма.
5
В утро, последовавшее за большим родительским собранием, Чейз, войдя в класс, уронил кейс на пол у своей парты и, повернувшись к сидевшему близ окна Бенжамену театрально возвестил:
- Я намереваюсь отобедать в твоем доме. Бенжамен оторвался от руководства по французским глаголам (в этот день им предстояла контрольная) и переспросил:
- Прошу прощения?
- Твои предки пригласили моих на обед, - пояснил страшно довольный собой Чейз. - И меня с ними.
- Когда?
- В эту субботу. Они тебе не сказали?
Бенжамен обругал про себя родителей, не посоветовавшихся с ним насчет этой их потрясной затеи и даже не сказавших ему о ней. В тот же вечер, едва вернувшись домой, он допросил мать и выяснил, что все было обговорено вчера, в "Кинг-Уильямс", при первом их знакомстве с родителями Чейза.
Между прочим, Бенжамен лелеял в связи именно с этим родительским собранием надежды самые сладкие. И не потому, что рассчитывал на всякого рода учительские похвалы, но потому, что отцу с матерью предстояло отсутствовать почти весь вечер, а значит, на все это время гостиная и - что куда важнее - телевизор поступали в полное его распоряжение. Удача фантастическая, поскольку этим вечером, в девять, Би-би-си-2 показывала французский фильм, описанный в программе как "нежная и эротичная история любви", что почти наверняка подразумевало наличие некоторого числа обнаженных тел. Бенжамен и поверить не мог, что ему так повезло. Пола легко будет склонить - посредством разумных доводов и увещеваний, подкрепленных, как водится, обычной угрозой физической расправы, - залечь в постель самое позднее в 8.30. Родители до десяти не объявятся. А это давало Бенжамену целый час, в течение которого одна - уж одна-то точно - из трех обворожительных молодых французских актрис, играющих в этом "напряженном, провокационном и разоблачительном исследовании amour fou" (Филип Дженкинсон в "Радио тайме"), не преминет воспользоваться возможностью раздеться перед камерами. Слишком хорошо, чтобы в это поверить.
А Лоис? И Лоис тоже не будет. Лоис отправится туда, куда отправляется по вечерам каждый вторник, четверг и субботу, - на свидание с Волосатиком. Они встречались почти уже три месяца.
Молодого человека звали Малкольмом, и хоть Лоис не часто дозволяла ему переступать порог дома Тракаллеев, мать видела этого парня достаточно, чтобы у нее сложилось на его счет определенное мнение. Шейла находила его застенчивым, воспитанным и привлекательным. Густые, черные, как грампластинка, волосы Малкольма были отпущены до приемлемой длины, бородка опрятно подстрижена, а гардероб не включал в себя ничего более экстравагантного, чем вельветовая, ржавого оттенка, куртка, сетчатая бежевая рубашка да расклешенные джинсы. Шейлу он называл "миссис Тракаллей", а намерения в отношении дочери ее имел самые почтенные. Насколько Шейле было известно (и насколько было известно Бенжамену), свидания Лоис с Малкольмом никакой особой пикантностью не отличались: молодые люди проводили несколько часов в табачном дыму "Пушечных жерл" или "Розы и короны" за разговорами; к паре стаканов "Брю" добавлялось порой по малой кружке "шанди". В случаях совсем уж редких они отправлялись на концерты - "оттянуться", как выражался Малкольм, чем поначалу ставил всех в тупик. Встревоженному воображению Шейлы чудились при этом вставшие в круг, одуревшие от травки подростки, дергающиеся в атмосфере сексуальной вседозволенности под какофонию, создаваемую волосатыми гитаристами и ударниками. Однако дочь возвращалась с этих призрачных оргий задолго до полуночи и выглядела совершенно невредимой.
Вскоре после семи напевные переливы дверного звонка возвестили о появлении Малкольма. Лоис запаздывала, задержанная в ванной таинственными омовениями, которые неизменно занимали перед каждым ее свиданием никак не меньше трех четвертей часа; родители тоже были заняты, принаряжались перед посещением "Кинг-Уильямс". В итоге развлекать многообещающего ухажера, неловко переминавшегося у камина гостиной, пришлось Бенжамену. Они обменялись кивками, Малкольм присовокупил негромкое "Все путем, приятель?" и подбадривающую улыбку. Начало, в общем и целом, нормальное. Вот только Бенжамен никак не мог придумать, что бы ему такое сказать.
- И кто здесь лабает? - спросил Малкольм. Он смотрел на прислоненную к одному из кресел гитару с нейлоновыми струнами. Гитара принадлежала Бенжамену, то был подарок на день рождения - мама купила ее два года назад, за девять фунтов.
- А. Это моя, играю немного.
- Классику?
- В основном рок, - ответил Бенжамен. И добавил, надеясь, что это произведет впечатление: - Ну и блюз.
Малкольм хмыкнул:
- На Би-Би Кинга ты не очень похож. Клэптона любишь?
Бенжамен пожал плечами:
- Он в порядке. В самом начале оказал на меня большое влияние.
- Понятно. Однако ты из него вырос, так? Бенжамен вспомнил нечто вычитанное в "Звуках", цитату из какого-то бойкого адепта прогрессивного рока.
- Я хочу раздвинуть границы песни, построенной на трех аккордах, - сказал он. Непонятно, с чего вдруг он затеял исповедоваться перед этим парнем, делиться с ним мыслями, которые обычно старался держать при себе. - Сочиняю что-то вроде сюиты. Рок-симфонию.
Малкольм вновь улыбнулся, однако разговор продолжил без какой-либо снисходительности:
- Время сейчас самое подходящее. Двери открыты для всех. - Он присел на софу, сжал ладонями джинсовые колени. - Да и насчет Клэптона ты прав. Собственных порядочных идей у него нет. Он теперь явно косит под Боба Марли. Если хочешь знать мое мнение, это просто заимствование чужой культуры. Неоколониализм в музыкальной упаковке.
Бенжамен кивнул, стараясь не выглядеть озадаченным.
- Ты в группе играешь? - спросил Малкольм.
- Пока нет. Но подумываю.
- Если у тебя это всерьез, - сказал Малкольм, - могу одолжить тебе несколько дисков. Нынче закладываются основы очень серьезной музыки. Времена на горизонте событий маячат удивительные.
Бенжамен снова кивнул. Чем меньше из услышанного он понимал, тем сильнее оно его очаровывало.
- Это было бы здорово, - сумел выдавить он.
- Есть один гитарист, Фред Фрит, - продолжал Малкольм. - Играет с группой "Генри Кау". Так он с фузом такое творит, закачаешься. Вообрази "Ярдбердз", ложащихся в постель с Лигети посреди дымящихся руин разделенного Берлина.
Бенжамен, смутно представлявший себе "Ярдбердз", Лигети, да, собственно, и дымящиеся руины разделенного Берлина, мог бы прийти к выводу, что это задача для воображения его непосильная, но тут на выручку ему подоспела Лоис.
- Вот это да! - воскликнул, вскочив, Малкольм. - Потрясающе выглядишь, милая.
Похоже, он обладал способностью мгновенно переключаться с одной манеры говорить на другую.