- Нет, - продолжала с воодушевлением дама, - это чудо, что я вас встретила. Но мы были когда-то на "ты". Неужели я так изменилась? Помните- ночное такси, ночное такси… Вы так робко ко мне ласкались, что тронули мое сердце. Я потом жалела, что была не в форме и не могла ответить вам взаимностью. Но отчего же вы после ко мне не подошли? Неужели я казалась вам такой неприступной?
Я посмотрел на нее искоса - и ничего не ответил. Старый петух, сказал я себе со злостью, все болото кишит твоими фантазмами, вот сейчас из-за кустиков выйдет красотка Соледад - и тогда уж ты запоешь.
- Хорошо, пусть будет так, - не дождавшись ответа, огорченно проговорила дама. - Давайте знакомиться заново. Людмила Васильевна, можно просто Люся.
- Нельзя, - сказал я, - таков здешний устав. Знаете, путаница при оформлении. Дата рождения, дата смерти, имя-отчество - совпадения исключены.
- Жаль, - помолчав, сказала Люся. - Мы ведь с вами еще молоды. Согласитесь, это великое благо - умереть молодым. Нет ничего хуже вечной старости. Скажите, если здесь это не запрещено, конечно: как с вами это случилось? Автомобильная катастрофа, я угадала? Вижу вас за рулем.
- Меня убили, - угрюмо сказал я и дал себе слово при первой же возможности избавиться от вечной тиходайки: она подавляла меня своей психической массой, она увлекала меня куда-то в санаторные лабиринты, под ее влиянием мое скромное лиховское болото все отчетливее разлиновывалось красными хрустящими дорожками, стрижеными живыми изгородями, стали попадаться бетонные урны. - Скандал по пьяной лавочке из-за инвалидной мотоколяски.
Но на Люсю это не подействовало.
- Какая дикость, какая жестокость! - нараспев произнесла она, продолжая деловито редактировать мой рай в поисках укромной беседки. - Так просто у нас стало - убить человека в полном сознании своей правоты. А я умерла сама, по своей воле, но лучше сказать, что я пала жертвой черствости и равнодушия.
Произнеся эту патетическую фразу, она расплакалась, остановилась и уткнулась носом мне в плечо.
- Я гипертоник, - сморкаясь и всхлипывая, продолжала она. - Так, внешне, по мне этого не скажешь, но бывают ужасные, просто ужасные кризы. Давление подскакивает до ста восьмидесяти. И вот я попросила мужа… - Новый приступ рыданий прервал эту повесть, моя рубашка промокла от слез. - Попросила не о великой милости, просто вызвать мне "скорую". Приехал врач - не врач, молодой охламон, то ли нетрезвый, то ли нанюхавшийся дряни, но очень недовольный: ну как же, заставляют трудиться. И зафиксировал ложный вызов. Свекровь сияла, конечно, чуть ли не танцевала от радости. И я поняла, что больше жить не могу… Жалко мужа, он у меня хороший, детей у меня не может быть, и мы с ним эту беду переносили вместе, делили пополам. Но, к сожалению, он слишком любит свою мамочку. Правда, меня он тоже любит… любил. Наверно, я поступила с ним слишком сурово.
Мы углубились в какие-то животноводческие ограды, запахло навозом. Не волнуйся, дорогая, подумал я, закопали тебя, с облегчением вздохнули - и завели себе кошку Муську.
Видимо, моей спутнице как-то передалась эта мысль, потому что она вдруг с тревогой взглянула на меня и сбилась с шага.
- Не знаю, зачем я вам все это рассказываю, - проговорила она. - Так захотелось перед вами раскрыться. Скажите, а вы случайно не сатана?
Это был вариант, но, поразмыслив, я его забраковал (мало ли чем это может для меня обернуться) и заверил простодушную спутницу, что для такого лестного предположения нет никаких оснований.
- Нет, я почему спросила? - залепетала, оправдываясь, Люся. - Вы такой античный, такой кряжистый… - Примирить эти два определения ей удалось не сразу, но она нашлась. - Вы похожи на фавна.
Это мы уже проходили. Здравствуй, Лиза, имя тебе легион.
- Скажите, а тело, одежда, - трепеща, продолжала Люся, - зачем они здесь? Мне как-то казалось…
- Видите ли, - с неохотой отозвался я, - душа - это форма энергии, а энергия - форма материи. Какая-то форма так или иначе необходима. Даже голограмма на чем-то должна быть записана. Отличие в том, что голограмма - это уже использованная, истраченная энергия, а душа активна, это запись, существующая лишь в действии…
- Душа обязана трудиться, - подсказала мне Люся. - Как это верно!
- Она существует в действии и сама подбирает себе наиболее подходящую форму.
- Все понимаю, - произнесла Люся, по-моему ничего не поняв. - И как вы мою форму находите? Когда-то я потрясала сердца.
- Я вижу то, что хочет видеть моя душа, - уклончиво, тоном молодого священника ответил я.
- О, вы опасная личность, - с неуклюжей, коровьей игривостью произнесла Люся, - я давно это знаю.
Я молчал, тоскуя по своему одиночеству. Несладко Люсе, должно быть, жилось при свекрови и муже, если от смерти она ошалела, как домохозяйка, вырвавшаяся на курорт.
- Извините за нескромный вопрос, - грудным голосом тучной голубки проворковала она, - нам не придется садиться на эту, как ее, на раскаленную сковородку? Я физической боли боюсь.
- Лично мне не приходилось, - сказал я, - но лизать ее я вынужден каждый день. Кстати, сейчас я как раз иду на процедуры, не составите ли мне компанию?
Люся несколько смутилась, и ее хватка ослабла.
- Это безумно интересно, - сказала она дрогнувшим голосом, - я всегда мечтала посмотреть, как это все происходит, но, может быть, не теперь? Я с дороги.
- Сожалею, - проговорил я, - но вынужден с вами расстаться. Мое время подходит.
- А пропустить нельзя?
- Невозможно. Здесь с этим строго.
- В таком случае, - решительно сказала Люся и остановилась, - я подожду вас здесь, на скамеечке. Это долго?
- Полчаса, максимум. Больше я не выдерживаю.
- Бедненький, - нежно и обещающе сказала Люся. - Ну, ступайте, - она сделала попытку меня перекрестить, но заколебалась. - Я найду после способ вас утешить. Это там, где труба?
- Совершенно верно.
- Смотрите-ка, прямо Бухенвальд. Как у них здесь все поставлено! Да, но позвольте, вы не назвали себя по отчеству, а зовут вас, кажется, Виталий. Виталий, а дальше?
Я сделал вид, что не слышу, и бодрым шагом устремился вперед, продираясь сквозь стриженые кусты. По мере того, как я удалялся от Люси, флюиды ее души ослабевали, и контуры санаторного сада с красными дорожками и гипсовыми копиями великих и ничтожных скульптур, с беседками, фонтанчиками и мусорными урнами в виде рогов изобилия все таяли и таяли, пока не растворились в моем солнечном, желтом и хрустком болоте.
Прорвавшись сквозь мелколесье, я вышел на ближайшую времянку. Она оказалась точно такая же, как моя, с той только разницей, что под окошком здесь росли две невысокие толстоствольные пальмы. На одной из них, прямо на жестком перистом листе, сидела серо-желтая цапля. Завидев меня, она щелкнула клювом, раскрыла огромные, как у птеродактиля, крылья и полетела прочь.
Судя по надписи на двери, нацарапанной простым карандашом, здесь обитал мой приятель Гарий Борисович. Никаких объявлений для фоновой группы вывешено не было. Я поднялся на крыльцо и, отворив шаткую дверь, вошел в полумрак, пахнущий восточными благовониями.
Куда девалась скромная обстановка присутственного места с фанерным столом и обоймой пластиковых стульев! Времянка Гарика была отделана с восточной роскошью в стиле графа Монте-Кристо: щелястые стены ее изнутри были обиты синтетическими коврами, с необструганных потолочных балок свисали плюшевые и газовые занавески, пол был застелен ворсистыми одеялами тигровой расцветки, по которым в беспорядке разбросаны были кожаные пуфики и ковровые подушки. Так мне все это, по крайней мере, представлялось. О том, какая картина рисовалась самому хозяину этого роскошного логова, я мог только догадываться. Гарик полулежал в расслабленной позе, облаченный в красный вельветовый халат и, посасывая костяной мундштук огромного, самоварной формы кальяна, время от времени отдавал отрывистые приказания каким-то невидимым мне фигурам, колыхавшимся в сумрачных уголках его выездного воображения. Ноги Гарика были обуты в серебристые дутые сапоги-луноходы с американскими флажками на голенищах. Я понимал, что это всего лишь причудливая рефракция, нет, рефлексия, отражение моего мирка в чужом (так два елочных шарика, висящие рядом, один в другом взаимно отражаются) и что сам Гарий Борисович, скорее всего, видит себя в золоте и шелках среди мрамора и фонтанов, а меня в сером рубище и чалме из заскорузлого полотенца.
Мы обменялись приветствиями, Гарий Борисович царственным жестом предложил мне садиться на пол.
- Ну, что, - спросил я, присаживаясь на корточки, - как идет формирование нравственного ядра?
- Все нормально, старичок, - с вальяжными бархатными модуляциями в голосе отозвался Гарий Борисович. - Эксперимент перешел в новое качество. Видишь ли, ОНИ, - Гарик показал мундштуком на потолок, задрапированный мешковиной, - ОНИ самоотверженности, оказывается, не понимают, а личной преданности У НИХ нет. Им интересны люди с жизненным багажом.
- Это ОНИ сами тебе сказали? - спросил я, но Гарик пропустил мой вопрос мимо ушей, это у него получалось великолепно: есть люди, которые долгом своим считают реагировать на каждую реплику собеседника - даже за счет связности собственной речи, но Гарий Борисович к их числу не принадлежал.
- А ты, я вижу, все слоняешься, горемыка, - сказал он мне с интонацией выстраданного превосходства. - Никак не можешь устроиться?
- Да мы же с тобой соседи, - не без злорадства отвечал я. - Барак твой на Лиховском болоте, в полуверсте от моего. Клюква поспела.