Анюта давно хотела завести кошку, но я возражал. Такие, как я, терпеть не могут домашних животных - быть может, за то, что собаки и кошки, тоже не похожие на людей, ничуть от этого не страдают. Я боролся с Анютиным пристрастием к кошкам мягко, но настойчиво - точно так же, как с ее привычкой есть рыбные консервы прямо из банки, Анюта их ела тайком от меня, но я, как и большинство монстров, отличался дьявольским обонянием и чуял, даже не приближаясь: пахло от Анюты после этого греха, как от кошки.
- Так, значит, хватает, - повторил я.
- А какое сегодня число?
- Двадцать восьмое февраля, - ответила Анюта и, помедлив, добавила:
- Три месяца и десять дней.
- Что ж ты ко мне не наведаешься? - спросил я.
Анюта растерялась.
- Что это вы такое говорите, Евгений Андреевич? - с запинкой проговорила она. - Не нужно так говорить.
- А что, нельзя? - спросил я. - Володя не разрешает?
- При чем тут Володя, - тусклым голосом сказала Анюта.
- А почему не нужно так говорить? - настаивал я.
Анюта ответила не сразу.
- Так вы же умерли, Евгений Андреевич, - сказала она и заплакала.
Мне стало холодно, я долго молчал.
- А Гарик?
- Что Гарик? - не поняла Анюта.
- Гарик тоже умер?
- Да. А откуда вы знаете?
- А ты откуда?
- Неля звонила. Она работу ищет.
- А ты-то чем ей можешь помочь?
- А я работаю, - сказала Анюта, - в рекламном бюро.
- Понятно, - ответил я. - Дело хорошее. Так от чего скончался Гарик?
- Неля не хочет об этом, - отозвалась Анюта. - Она говорит, собаке - собачья и смерть.
- Ты про меня тоже, наверное, так говоришь?
- Ой, что вы, Евгений Андреевич, - сказала Анюта и снова заплакала.
- Да что ж ты плачешь, глупая? Дело-то прошлое.
- Вам было больно, - всхлипывая, отвечала Анюта.
- Уж это точно. Скажи, а кроме кошки кто у тебя есть? Володя, верно?
- Это не телефонный разговор, - ответила Анюта.
- Ладно, не будем об этом, - согласился я. - Единственная у меня к тебе просьба…
- У меня к вам тоже, - быстро вставила Анюта.
- Ну, вот и отлично, баш на баш - и будем квиты. Я хотел тебя попросить, чтобы ты переехала куда-нибудь с моей… с нашей… с этой квартиры. Ну, обменяйся как-нибудь. Мне неприятно, ты понимаешь? Да и тебе должно быть тоже неприятно.
- Мне ничего, - сказала Анюта. - Мне здесь удобно. Но если вы хотите, я перееду.
- Вот и прекрасно. Ну, а теперь давай твою встречную просьбу.
Анюта помолчала.
- А вы не обидитесь? - осторожно спросила она.
- Да ну тебя. Валяй, проси.
- Пожалуйста, не звоните мне больше, пожалуйста, я очень прошу. Дайте мне от вас отдохнуть.
Анюта снова всхлипнула.
- Ладно, не плачь, - сказал я. - Обещаю тебе, что больше я беспокоить тебя не стану. Скажи мне напоследок: тебе хорошо?
- Мне хорошо, Евгений Андреевич, - поспешно проговорила Анюта. - Мне так легко, так просто, вы себе не представляете.
- Ну, вот и славно, - сказал я. - И пусть так будет всегда.
- Спасибо вам, Евгений Андреевич, - после паузы отозвалась Анюта. - Я знала, что вы мне зла не желаете. А вы… а вам? Как вам там?
- Мне - сложно.
- Понимаю, - сказала Анюта.
- Ничего-то ты не понимаешь. Прощай, моя любовь.
И я положил трубку.
Положил трубку и долго сидел на полу, вытянув ноги и глядя на противоположную стенку.
А ты еще сомневался, чудак? Надеялся, что она тебя пожалела, отправила в дурдом доживать? Побоялась? Глупости все это, беллетристика, игра в поддавки с живой жизнью. Та женщина - не у Джека Лондона, а в реальности - непременно нажала бы на курок, и разницы нет, душа у нее там или душонка. Воображения у нее не хватило бы представить себе дырку в черепе и разбрызганные по столу мозги. Не так-то просто связать в уме ничтожное движение своего розового пальчика и эффект, к которому оно еще не привело. Да и не побоится она никакого эффекта, побоится другого: ни при чем остаться, упустить свой шанс. Моя любимая свой шанс не упустила, использовала сполна.
Вот уж поистине: добро не остается безнаказанным. Ну и нервишки у моей вдовицы: смотреть ужасник с восстающими мертвецами - после того, как она видела мою смерть. И до чего красиво все было рассчитано! Душ приняла, высушила волосы феном, вроде бы готовясь к супружеским ласкам. Дезодорант мне подарила, тоже алиби. "А это вам, Евгений Андреевич. Там - как найдете".
Да, но что ж я теперь такое? Дух, эманация, энергетический импульс, алгоритм? Если алгоритм, то очень подробный: сердце стучит, глаза слезятся, пальцы дрожат, позвоночник болит. Да нет, все это кажимость: просто я привык, что он у меня все время болит, вот он и болит, хотя его уже нет.
То, что душа человеческая бессмертна, для меня всегда было непреложной истиной, мой случай сам по себе доказывает это лучше всяких философий: слишком велико несоответствие между замыслом и воплощением. Так, наверное, неумелый гончар, держа в уме образ сосуда, который он пытался создать, смотрит на застывшее уродливое свое творение и бормочет: "Не то, опять не то". Разбивает вдребезги - и вновь садится за круг. Остановим на миг гончара: вот сидит он в раздумьях и смотрит на валяющиеся вокруг черепки. Не то больше не существует, в воздухе витает лишь ТО, содержащее в себе и замысел, и память о безобразном своем воплощении. Это и есть я сейчас, потому и ноет мой уродливый позвоночник. Что ж ты медлишь, гончар? Лепи меня вновь, поскорее лепи - и старайся, старайся, задумка твоя хороша, я тебя уверяю. Только нет гончара, есть природа, а она безрассудна и щедра на задумки, как малый ребенок: разбивши неудачный горшок, со смехом начинает лепить что-то другое. Ей все равно - что я, что кошка Муська.
Эта мысль, как ни странно, принесла мне облегчение, и я заплакал горькими и сладостными слезами. Мне было жалко себя. Что хорошего видел я в жизни? Для чего уродовался по ночам, переводя плюгавые детективы, дублируя ублюдочные ужасники, редактируя бабьи научные сопли? Ни детей, ради которых стоило бы страдать, ни дома, ни женской заботы. Одна только радость - Анюта. Но как же мне теперь удержаться? Как не тянуться вновь и вновь к телефонной трубке, чтобы только услышать ее живой голос, слаще которого для меня не было ничего на Земле?
"Евгений Андреевич, это вы? Не звоните мне, пожалуйста, вы же обещали".
А ты уйди, сказал я себе. Куда? К медсестричке Кате - играть в ее жестокие игры?
Да, но не хочешь же ты сказать, что обречен миллионы лет провести вот здесь, в этой комнатушке, заставленной разрозненной мебелью, среди стен, которых, по сути дела, нет, под мерный стук капель, по-немецки отсчитывающих Вселенское Время?
А что еще ты можешь мне, бесхозной душе, предложить? Да ничего. Думай, дружочек, думай.
Я сидел на полу, ноги у меня затекли. Поднялся, подошел к окну, выглянул в несуществующий двор. Не зная, как унять отчаянный зуд в руках (делать что-нибудь, делать!), повернул обломанную оконную ручку, потянул на себя створку окна, заклейка с хрустом отодралась, как бы выговаривая слово "подррробности", в лицо мне ударил колючий разреженный воздух морозного ноября, это меня возмутило.
Почему, собственно, ноября, декабря, января, даже марта? - подумал я, закрывая окно. Снег и солнце не вызывают у меня никаких восторгов, в холодные солнечные дни я страдаю от рези в глазах и головной боли. Кто запер меня на пороге зимы? Кто вообще может принудить меня оставаться в бесконечном двадцатом ноября? Кто назначил мне такие процедуры? Не сам ли я, как медсестра Катя, их себе прописал?
Хватит, сказал я, не хочу. Не хочу этой пытки - ходить по промерзлой комнате и взглядом наркомана коситься на телефон. Не знаю, чью оплошность я искупал при жизни своим уродством, теперь-то я полностью расплатился - и не должен никому ничего. Я свое отмучился, господа хорошие. Никто не заставит меня больше мучиться. И никому- вы слышите? - никому я не передоверял права судить меня и карать.
ВСПОМНИТЬ ХОРОШЕЕ, приказал я себе. Вспомнить хорошее, ради всего святого, и поскорее! Если я теперь выпущен на волю из своих черепков, если все вокруг меня - это тоже я, если я стал идентичен своему мирозданию, пусть это будет не холодная и лютая Москва моей смерти, пусть это будет то место и время, где и когда мне было - хоть миг - хорошо.
И стены комнаты заколыхались, обойные узоры стали таять, как будто нанесены были симпатическими чернилами, их бледно-желтый фон стал яснеть, обретать глубину, в которой просматривались уже сухие веточки с метелками мелких лиловых цветов, повеяло теплом и одуряющим запахом прогретого солнцем багульника. Я чувствовал, что плавно опускаюсь с силикатных этажных высот на землю, как бы находясь внутри теплого мыльного пузыря и в то же время сам этим пузырем являясь, да и пространство, полное сухого теплого желтого воздуха, само находилось внутри пузыря, а извне - извне ничего не было. Ни-че-го. Я сам был творцом своего мироздания и одновременно я сам был им: противоречие, отвращавшее меня от Ветхого Завета, а теперь ставшее мне ясным как дважды два.