Mpanda
А теперь я позволю себе перейти к одному из самых напряженных эпизодов своего повествования.
Дождь утих. Он почти перестал, когда я снова пустился в неближний путь до места моего телесного облегчения.
Возвращаясь в кафе, еще только подходя к воротам института, я увидел престранную картину.
Институтские ворота, до того гостеприимно распахнутые, были закрыты – и, вдобавок, заперты на громадный замок. Ну, само по себе это не являлось странным, потому что к вечеру, силами кого-либо из хозчасти, именно это с ними регулярно и происходило. Просто я не заметил, что наступил вечер. (Вот так в жизни и бывает. Думаешь – это непогода, непогода, а это давно вечер, вечер.)
Ну, само по себе замыкание ворот особой неприятности мне не сулило: двор РИИСа имел выходы в смежные дворики – таким образом, продолжай мы нашу пирушку, променад в сортир и обратно удлинился бы не более чем на одну минуту.
Однако я описываю свои впечатления не совсем по порядку. То есть я начал с ворот, а начать надо было бы с того, что, спустившись с институтского крыльца и аккуратно обойдя всегда переполненный бумагами мусорный контейнер с крупной белой маркировкой "РАИС" (словно нагло символизировавший суммарную ценность студентов одноименного института), я увидел Ваньку.
Ванька висел в воздухе. Подбежав, я увидел, что он висит не в воздухе, а на черной решетке ворот, словно пришпиленный к ней, – худенький богомол на энтомологической распялке. Судорожно вцепившись в прутья решетки, он какое-то время, видимо, так и продержался (внизу стояла моя серая сумка – ее он, судя по всему, употребил как первоначальную опору), но, почувствовав, что я подошел, встрепенулся – и снова резко полез вверх.
Пишу "почувствовал, что я подошел", потому что виден я был в любом случае плохо, сгущались сумерки; кроме того – Ванькины глазенапы были выпучены, белы и безумны: если он даже зрил что-то, то, конечно, не здесь, – и вот к тому, – никому, кроме него, не зримому, – Ванька, зверски оскалив зубы, сейчас и стремился.
Запустив остатки здравомыслия на минуту вперед, я увидел, как черные пики решетки, между делом, пронзают Ванькин тощий живот; я увидел, как Ванька, тряпичною куклой, уже висит головой вниз, как из этой головы течет много густого и черного – а что-то извилистое, слизистое, по-змеиному обвивая прутья решетки, с неторопливой основательностью кошмара выползает из его пропоротого туловища…
– Ванька-а-а-а!!! – заорал я, одновременно хватая его за кеды и с силой таща вниз. – Слезай, дурак, слеза-а-ай!!!
К моему удивлению, он не сопротивлялся. Сполз на сумку, потом на асфальт.
– А чего ты из "ЖАНА" ушел? – спросил я.
– А меня блевать потянуло, они и выперли.
– Понятно, – сказал я. – Я сейчас вон из той подворотни, – показал подворотню рукой, – к тебе выйду. Давай греби туда.
– О кей, – Ванька подхватил мою сумку. – Больше литра не пей.
Я вышел из соседней подворотни (этот переход занял у меня секунд двадцать): Ваньки не было. Я огляделся вверх и вниз по Большой Бронной. Его не было. Улица, насколько она просматривалась, была пуста. В это время зажглись фонари…
Ваньки не было. Я заглянул в соседний дворик. Ваньки не было. Я стал его звать. Никто не откликался. Я обошел несколько соседних дворов. Не было Ваньки нигде.
Мне пришло в голову вернуться на прежнее место. Я зашел в институтский двор и обшарил его. Оба здания института были уже заперты. В это время снова хлынул дождь. Это осложнило мои поиски. Помимо того, что мои крики заглушались теперь падением огромных масс воды, к этому добавились громовые раскаты. Правда, молнии, словно треснувшие люминесцентные лампы, дополнительно освещали обследуемые мной закутки – за мусорными контейнерами, под скамейками, под детскими грибочками и взрослыми самосвалами – но дождь, сам дождь, как решил я, мог загнать Ваньку в более надежное место – и я стал шарить по подъездам.
Тщетно.
В злополучное кафе "ЖАН" я заходил четырежды. На пятый раз меня туда не впустили.
Я обшарил вдоль и поперек все, что было можно и что нельзя, в радиусе трехсот шагов. Куда он мог деться за двадцать секунд?!
Ваньку словно утащили потоки мутной воды, что неслись, клокоча, вниз по Большой Бронной… Ну да: потоки той самой реки, которая у Chris’а Rea "boils with every poison you can think of"[]…
– Ва-а-а-анька-а-а-а!!! – орал я как резаный. – Ва-а-а-анька-а-а!!!…
Думаю, при такой тщательности поисков я мог бы найти кольцо, пуговицу, иголку.
Но Ваньку я не нашел.
Kolosa
Конечно, я звонил после того Наташе, Маржарете – и той, которая до встречи с Ваней так слабо занималась по химии. Звонил на Столичную газораспределительную станцию… Куда-то там еще… У меня была такая "двушка" для телефона-автомата, с просверленной дырочкой – и с продетой в нее веревочкой… Звонить я мог таким образом сколько угодно… Правда, вытягивая из нутра автомата эту лживую наживку, я никогда не мог отогнать ранящее воспоминание о "Каштанке" – о Каштанке то есть, которой мальчишки сначала давали проглотить кусочек мяса, а потом вытягивали его на веревке у ней из желудка… (Проклятая Russian literature! Из-за тебя никогда не быть мне счастливым!..)
На следующий день доброхоты, которые работают быстрее любых телетайпных агентств, сообщили мне, что Ванька нашелся. Якобы в три часа ночи он позвонил своей жене – и задал сугубо гностический вопрос:
– Слушай, ты не знаешь, каким образом я оказался в Люберцах?
Спрошено это было с незамутненной интонацией пытливого, бескорыстно преданного науке естествоиспытателя.
Наташа (знавшая от меня о ситуации после кафе "ЖАН") немедленно задала встречный вопрос:
– Сумка с тобой?
На что Иван, научившийся дипломатии, видимо, у самого Ким Ир Сена, ответил вопросом же – притом самым непринужденным:
– Какая сумка?
Когда доброхоты передали мне эту реплику Ивана, у меня отнялись ноги.
После этого, во время подготовки к госам и их сдачи, со мной случился сильнейший nervous breakdown[], который проявился, в частности, кожной аллергией. Сначала дико зачесались ладони, что русские объяснили мне как верный признак близящихся денег – возможно, в компенсацию тому, что деньги я, как и многое другое, утратил (см. список). Вдохновленный такой народной приметой, я, махровый дурак, накатал в милицию заявление на розыски сумки, что было во всех отношениях непросто – хотя бы и потому, что, оказалось – мой паспорт в ней же и остался (забыл включить его в список). Имея в виду это заявление, полагаю, милиционерам – последующей ночью – было чем, помимо обычного, развлечь в постели своих законных и незаконных милиционерок.
Через неделю зуд ладоней стал невыносим, я разодрал кожу до крови. На руках и ногах, на туловище, даже кое-где на лице стали образовываться какие-то светло-розовые – почти белые – крупные пятна неправильной формы, в силу чего доброхоты польстили мне, сказав, что я делаюсь похожим на боливийского ягуара, – и добавили с нескрываемым удовольствием, будто Lauren (о, жестокосердная!) с хохотом обронила: дескать, "Мазаниве все равно вовеки не стать Майклом Джексоном – не стоит даже пытаться".
Как и следовало ожидать (а я-то этой реакции как раз никак не ожидал), симпатии народных масс, полностью и безоговорочно, оказались на стороне Ваньки. Народное бессознательное именно его расценило как жертву, эту жертву жалело, всячески скорбело о ней – и ей горячо сострадало.
Делалось это сугубо заочно, более того, внематериально, т.е. не выходя за рамки "ноосферического", поскольку Иван, объект этого коллективного сострадания, на экзаменах, конечно, не появлялся. (Очевидно, с немалым удовольствием следуя ректорскому запрету.)
Как он действительно мог оказаться той ночью в Люберцах? Ведь чтобы попасть туда, надо было пройти как минимум турникеты метро. А он был пьян до… русскому языку здесь синонимов не занимать… ну, скажем, до предпоследней степени… Однако такие рассуждения – это с моей стороны полный наивняк: и не в таком состоянии бывалые алконавты (частое Ванькино словцо) столичные турникеты проходят…
Главная моя ошибка состоит, видимо, в том, что я пытаюсь применить к Ваньке законы материального мира. Конечно, это законы до отчаянья пошлые. Но если применить к нему мировоззрение эзотериков (а я последнее время в эзотерику довольно-таки глубоко погрузился), то это равноценно признанию того, что Иван – не человек. Не в этическом, сохрани бог, а прямом биологическом смысле. И тогда Ваньку следует – как сказал (правда, по другому поводу) мой родственник, Великий Русский Поэт, – надо воспринимать в соответствии с законами, им же над собой признанными. То есть, говоря конкретней, Ивана Алексеевича Телятникова следует воспринимать в прямой сообразности с игрищами и кознями юрких банных анчуток, с подвохами-забавами насморочных болотных кикимор и т. п. Но с этого же я, собственно, и начинал. Так чего же тогда, дурак, снова завел волынку?!