Яблоко
На белом фаянсовом блюде необыкновенное яблоко - крупное, золотое, напоенное чистым солнечным светом, прозрачное до семечек, темнеющих в лучистой сердцевине. Оно пахнет душистой прелью натрудившейся земли и воздухом медового настоя. "Такие яблоки бывают только в Эдеме", - вспоминает Фуражкин.
Его полк покидал селение Атуры, раскинувшееся у подножия святой горы Этерн. "Сюда нисходили пророки и запретили нам воевать", - говорил чеченский комендант. Действительно, со стороны селения не прозвучало ни одного выстрела - дни стояли светлые, с синей роздымью по краям, а ночи были тихими, звездными. Лишь однажды над Атурами пронеслись крылатые ракетоносцы, с громом низвергая на землю огненные стрелы. Некоторые дома заполыхали, и черный дым несчастья пополз по печальным склонам.
По утрам комендант приходил к блокпосту, приносил солдатикам чистой воды и белого пшеничного хлеба. Хлеб был теплым, хрустящим. Комендант спрашивал, не нужно ли чего-нибудь? "Да нет, отец, спасибо", - улыбались солдатики, разламывая хлеб. Комендант несколько минут нерешительно топтался на месте, будто собираясь еще о чем-то спросить, а потом медленно направлялся к комендатуре. Комендатура располагалась в школе, а сам комендант до войны был местным учителем.
Иногда он брал с собой Ису - веселого цыганистого подростка, который помогал нести продукты. Во время той злосчастной бомбежки, когда в селении сгорела треть дворов, Иса был ранен осколком в плечо. Рана быстро затянулась, но левая рука действовала плохо, и подросток, согнувшись, волочил мешок на загривке. Пока солдатики делили хлеб, Иса разглядывал оружие, уважительно поглаживал приклад:
"Хороший калаш!"
Солнце поднималось из-за святой горы, когда колонна двинулась в путь. Фуражкин находился в арьергарде, с двумя офицерами связи. Дорога была ухабистой, в рытвинах и воронках, и машина тяжело переваливалась с боку на бок. Офицеры подтрунивали над Фуражкиным: "Эй, Питер! Не укачивает?" Фуражкин посмеивался, изредка отвечая зубоскалам: "Ну что с вами, сухопутными лягушками, разговаривать? У вас даже кортика нет".
Уже проехали небольшое поле, полыхающее желтыми подсолнухами, и на обочине зазеленели сады. Яблоки струились большими, сочными гроздьями, ниспадая к земле. На земле кое-где золотилась первая опадь. Густая дорожная пыль, поднятая машиной, клубилась в воздухе и медленно оседала на кустарники, откуда сухим горохом внезапно рассыпалась автоматная очередь. Пули прошили брезент, натянутый над кузовом. В рваные отверстия брызнули острые лучики и звонкие, мальчишеские выкрики: "Алла акбар! Алла акбар! Алла акбар!". Машина ткнулась в кювет, и Фуражкин выпрыгнул на обочину.
Он пробежал несколько шагов, упал под раскидистой яблоней вниз лицом. Слышал, как пули щелкали по веткам и шуршали падающие листья. Фуражкин приподнял голову - над святой горой Этерн, окутанной синеватой дымкой, медленно всходило солнце, и его резкие, стремительные лучи пронзали горную долину, пронзали зеленые сады, пронзали крупное, золотое яблоко, лежащее перед ним. Мерцающая яблочная мякоть была так насыщена медовым светом, что казалась прозрачной, лучистой, сквозной. И темные, расплывчатые семечки, затаившиеся в ее сердцевине, обещали поведать сокровенную тайну вечной жизни и любви.
"Такие яблоки бывают только в Эдеме", - подумал Фуражкин. В последний раз рассыпался свинцовый горох, и мгновенные яблочные брызги ослепили Фуражкина. Невидимый стрелок попал в яблоко.
"А ведь это был Иса!" - догадался Фуражкин.
Родословная
Заполночь беседуют Фуражкин с Фуражкиным о своих глубоких корнях патриархальных, пытаются выстроить генеалогическое древо, похожее на зеленую веточку жизни или горох, вьющийся к небу. Вспоминают семейные истории - трагические и комические, но всегда - причастные общему русскому космосу.
"Велимир Хлебников, - рассказывает Фуражкин, - последние дни свои жил в глухой деревеньке новгородской - Санталово. Там и умер, там и был похоронен на кладбище, под елями. Дед мой как раз из Красной армии вернулся, а тут - покойник. Нехорошая примета. Покойник-то всегда одним глазом глядит - другого высматривает. А дед мой был по натуре художником-безбожником, все частушку пел:
Эх, пить будем,
Гулять будем,
А смерть придет -
Помирать будем!
Однажды до того догулялся-допелся, что подрался с мужичками, да не простыми, а партийными, и засадили его в узилище в православном городе Крестцы. В узилище - пока суд да дело - ему поручили вести тюремную бухгалтерию, поскольку владел счетом и знал арифметические правила. Стал добросовестно начислять зарплату тюремщикам. В конце концов, ему так доверились, что разрешили без конвоя за зарплатой сходить.
Возвращается он в узилище, портфельчик с деньгами под мышкой несет, и вдруг встречает на улице односельчан. Ясное дело, завернули в кабак, выпили за встречу, потом еще. Распетушился дед, расхвастался: это, мол, тюремщики за решеткой сидят, а он - вольная жар-птица, сам по себе летает. Над ним, дурачком, посмеиваются: у жар-птицы были перья золотые, а у тебя - одни вши гнидые в кармане. Тут бухнул он портфельчик на стол и давай голь кабацкую угощать - всех лапотников, всех балахонников:
Эх, пить будем,
Гулять будем!
Очнулся уже в узилище - ни портфеля, ни денег. Тюремщики злые, как янычары, отмерили тогда ему по полной мере. С тех пор как под землю провалился - ни слуху о нем, ни духу, Так и сгинул в полной неизвестности".
Тут параллельно выясняется, что предок другого Фуражкина в молодости занимался в студии художника Михаила Матюшина, к которому не раз захаживал с корзинкою своих гениальных творений тот самый Хлебников - бледный, молчаливый, восхищающий степной дикостью голубых очей. В архиве семейном сохранились солнечные, в духе ларионовского "лучизма", акварели юноши Фуражкина, позднее замерзшего в блокаду на берегу ледяной Невы. А где-то в альбоме, на оборотной стороне фотографии, тускнели выцветшими чернилами его стихи, посвященные возлюбленной (потом вдове до конца жизни мерещилось, что это он с невского берега зовет ее: иди, мол, кончилась зима, и ладожский лед уже проходит):
Ты приезжай: еще не поздно.
Дорога, к счастию, близка.
Я обещаю светлый воздух
И ренессанс березняка.Здесь переходы - перелески
Под зеленеющей звездой,
И местный грач, как Бруннелески,
Возводит над окном гнездо.Пора гнездовий и созвездий!
И сладко слушать у ворот,
Как где-то на речном проезде
Шумит последний, темный лед.
"Вот видишь, - говорит Фуражкин, захмелевший от одиночества, - новгородская земля породнила нас, соединила нас печальная звезда Хлебникова, сковала память смертная о наших близких".
"Ну да, - горько усмехается в ответ Фуражкин, - все мы родились по ту сторону города Ростова, по сю сторону Рождества Христова, за две недели от Новгорода".
Телефонная интермедия
"А где Владимир Владимирович?"
"Уехал. В Рамбове живет".
"Что делает?"
"В порту кочегарит".
"А еще?"
"Мемуары строчит".
"И все?"
"Нет, еще металлолом собирает".
"А это зачем?"
"Памятник хочет поставить".
"Неужто себе?"
Цудзугири
Становится в городе модным нечто восточное, китайское или даже японское. В старинном Бомбардирском переулке ресторан "Волховские огни" переименовали в суши-бар "Токийские свечи", и светловолосый славянский отрок, одетый в самурайское платье, приветствует входящих гостей поклоном и японской здравицей, которая русскому уху слышится как "коси, коса".
Приходят в суши-бар интеллигентные девушки - спортивные маечки с травянистыми разводами, карминными розочками и жемчужными блестками на груди, узкие бордовые джинсы со сталистыми пуговицами на поясках - заказывают изысканные яства и воркуют, как райские птички, взмахивая тонкими палочками над прозрачными фарфоровыми чашечками.
"Он - что-то типа философа, и все время долдонит мне про Змея Горыныча, - щебечет девушка. - Оказывается, Змей Горыныч - это вовсе не дракон, а самый настоящий мужлан".
"Фу, Ксения, какие глупости, - фыркает подружка. - А кто отец твоего Змея Горыныча?"
Проходит мимо суши-бара Обмолотов, косится завистливым глазом на интеллигентных девушек, воркующих за столиком, на двух солидных пузанчиков (это были Воробьевъ и Орлов), за соседним столиком разливающих горячее саке из глиняных кувшинчиков, на светловолосого отрока, переминающегося с ноги на ногу при стеклянных дверях, и сплюнет аккуратно в металлическую урну:
"Япона мать!"
У знаменитого перехода на Невском проспекте еще недавно приторговывали бедные петербурженки, предлагая прохожим лопоухого щенка шотландской овчарки, оранжевый томик Антуана де Сент-Экзюпери или невзрачный полевой букетик, благоухающий синим ароматом утренних электропоездов. К юбилею исчезли петербурженки, и только украдкой сидит на стылой панели одна молодая женщина в малиновом платке, пестрой кофте и длинной черной юбке, одной рукой прижимает к груди спящего младенца, закутанного в лиловые лохмотья, а другой - просит милостыню. Она сидит неподвижно, не произнося ни слова, молитвенно наклонив голову и пряча печальные глаза. Это - таджикская беженка.