Но здесь, у меня под закрытыми веками, Мэри усаживается за накрытый стол - обед в посольстве. Само собой, ее место по правую руку от Пера - иное явилось бы грубейшим нарушением протокола. Сперва оба молчат, потом Мэри, набрав побольше воздуха, заводит разговор о здании, где будет проходить конференция. Правда ли, будто оно - бывшая церковь?
- Ну да, - говорит Пер, - но при коммунистах ее перестроили, сделали там театр, так что теперь это обычный конференц-зал. Лучший из имеющихся. Правда, само по себе это мало что говорит.
- То есть оно тебе не слишком нравится?
Пер поворачивает голову, он глядит как бы на Мэри, а на самом деле устремляет взгляд в пространство у ее левого виска. Улыбается.
- Мне вообще мало что нравится, - отвечает он. - Я полагал, ты это помнишь.
Мэри устало морщится. Колкость понята и принята к сведению. Будут и еще, это уж наверняка. Женщине успех обходится дорого. У нее до сих пор слишком живы воспоминания о той давней обличительной речи, чтобы поддаться минутному импульсу и попросить у Пера прощения. "Извини! Я не нарочно обошла тебя по карьерной лестнице!" На секунду возникает даже соблазн признаться ему, что в конце каждого дня ей приходится мочалкой оттирать стыд со своей кожи. Она спохватывается в последний миг: бессмысленно, он даже не поймет, о чем она. Так же как Торстен и Сиссела, самые умные из Бильярдного клуба "Будущее" и единственные, с кем она виделась в последние годы, не понимают, что она имеет в виду, говоря про стыд, мучающий ее с тех пор, как она стала министром. Они думают, это как-то связано с презрением к политикам, но все не так просто. Скорее это чувство стыда, связанное с современной публичностью вообще - всякому, кто вступает в свет прожекторов, положено отдать за это часть себя - что-то личное и интимное, что-то глубинное и сокровенное. Таковы условия, и, если ты не готов жить в соответствии с ними, то неизбежно будешь осужден за спесь и высокомерие. Естественный выход - врать, разыгрывать доверительность, потихоньку превращаясь в штамп, в человека, вся жизнь и личность которого укладывается в готовую формулировку из нескольких слов. Министр международного сотрудничества в области развития? Белокурая, синеглазая, верная долгу. Образ - не фонтан, ну да господи, а чего вы хотите?
По другую сторону стола не умолкает голос Анны, он то взмывает вверх, то опускается, всякий раз разыгрывая новые гаммы по мере того, как она расточает вопросы, комплименты и замечания, адресованные гостям. Большей частью это женщины, некоторые из них одеты поразительно скромно, их взгляды тревожно мечутся по хрусталю и серебру на столе.
- Неправительственные организации, - объясняет Пер, хватая свой фужер. И поводит рукой, как бы представляя, в сторону своей соседки справа. Мэри улыбается и протягивает руку. Женщина седая, костюм на ней серый, а ладонь горячая и сухая. Пер произносит несколько слов на местном языке, прежде чем снова повернуться к Мэри.
- Госпожа Имярек, председатель Объединения по розыску пропавших без вести. Английским не владеет.
- А ты-то с ней как говоришь? Выучил язык?
- Всего несколько вежливых оборотов. Не то что Анна.
Анна внимательно следила за ними со своего места по другую сторону стола, вот теперь она подалась вперед и говорит, отстукивая ноготком указательного пальца по скатерти каждое произнесенное слово:
- Объединение по розыску пропавших без вести, к твоему сведению, делает просто фантастические вещи. Никакого сравнения с работой властей! Они ведут собственные расследования, находят и возвращают девушек из борделей по всей Европе, помогают им с жильем, организуют лечение и психологическую помощь… Притом что ресурсов у них почти никаких.
Аннина соседка берет ее за локоть и что-то говорит, Анна слушает, склонив голову набок, а затем поворачивается к Мэри и произносит театральным шепотом:
- Они все тут как родные.
Ее соседка кивает, как если бы понимала сказанное. У нее огромные глаза. Глаза ночного хищника, и физиономия кошачья.
- В смысле? - переспрашивает Мэри.
Анна - тихо, но очень отчетливо:
- Тут у каждого кто-то пропал.
- Yes, - вдруг произносит женщина, похожая на кошку. - Verloren. Wir haben alle jemand…
Ее речь переходит в бормотание и становится неразличимой, и в следующее мгновение она уже смотрит в стол. Но поднимает глаза и глядит на Мэри в упор.
- My son, - говорит она. - Zwölf Jahre… Анна накрывает ее ладонь своей. Двусмысленный жест - утешающий и утишающий.
- Она потеряла сына четыре года назад… Двенадцати лет.
- В каком смысле - потеряла?
- Вышел на улицу поиграть… И пропал. Был - и нет.
Женщина-кошка подается вперед. Карие глаза блестят.
- Wir werden nimmer, - говорит она. - Never. Ever.
Анна торопливо взглядывает на Пера и вновь понижает голос:
- Ее муж вообще не хочет об этом говорить. Делает вид, будто мальчика и не было никогда. Отказывается даже имя его произносить.
Женщина-кошка, положив обе руки на белую скатерть, внимательно вслушивается, в какой-то миг она, кажется, собралась встать, но так и не выполнила своего намерения, а вместо этого отняла правую ладонь от скатерти и прижала к груди.
- Er lebt! - говорит она. - I can feel it. In here!
Ее голос прорезает приглушенный гул застольной беседы. Делается тихо, все взгляды устремляются на нее. Сама она этого, кажется, не замечает, неподвижная, с блестящими глазами и рукой на груди. Мэри отводит взгляд, внезапно ей делается стыдно за женщину, а следом и за свой собственный стыд. Но ведь в этом мире не принято обнажать свои раны, это мир, где о горе полагается говорить понизив голос и отводя глаза. Если вообще говорить о нем, если горе не погребено так глубоко, что уже не докопаешься.
Пер было замер, но теперь все-таки поднял фужер, одновременно бросив на Анну стремительный взгляд. Судя по всему, нынче вечером у них в спальне предстоит очередное судилище - женщина-кошка преступила некую черту, и за это Анну призовут к ответу. Неужели так трудно сообразить, что не следует сажать неуравновешенного человека так близко к МэриМари? Разве непонятно, что может получиться неловко?
Я много раз слышала, как Пер проводит супружеское судилище. Еще в молодости каждую ночь Мидсоммара мы лежали со Сверкером не смыкая глаз и слушали, как Пер призывает Анну к ответу в соседней комнате. Обычно по поводу других мужчин - почему Торстен что-то шептал ей на ушко да почему Магнус погладил ее по затылку во время танца, но иногда разбиралось ее собственное безобразное поведение - слишком много смеялась, слишком громко разговаривала или, наоборот, все время молчала с кислой миной. В любом случае ему оказывалось стыдно. Ему всегда было стыдно за Анну.
Притом что никто этого не замечал. Стоило поблизости замаячить посторонним, как Пер и Анна превращались в идеальную пару. Уже в двадцатилетнем возрасте Анна в совершенстве овладела искусством просовывать руку Перу под локоть, прижимаясь щекой к пиджачному рукаву, в то время как Пер в эдакой нежной задумчивости касался губами ее волос. Лишь спустя десять лет я поняла: эти двое на самом деле враги, они ведут войну на уничтожение, между ними непрерывно идет тайная битва, оружие в которой - стремительные взгляды искоса и еле заметные движения лица. Когда Пер заговорил о том, что шведская международная политика должна быть реалистической, Анна презрительно скривила губы - с какой это стати он решил, будто людям импонирует дешевый цинизм? - а когда Анна выдала текст насчет нарушений прав человека, Пер поднял брови и закатил глаза: за подобное политкорректное ханжество просто даже и неловко. В высшей степени.
Анна отвечала редко, сквозь тонкую стенку до нас доносились сплошные обвинительные монологи Пера.
- Она, наверное, спит, - сказала я как-то Сверкеру. - Или книжку читает.
Мы возвращались с празднования Мидсоммара. Сверкер вел машину. Еще ничего не случилось. Еще ничего даже не собиралось случиться.
- Нет, - ответил Сверкер. - Она не спит. Они потом еще трахаются.
В тот раз я этого не уловила, но в ночь следующего Мидсоммара сама могла расслышать, что так оно и есть. За судилищем последовал ритмичный лязг продавленных пружин. Совсем непродолжительный. Ничего другого слышно не было - ни голосов, ни сдерживаемых восклицаний вожделения или боли, ни стона, ни стука. Впрочем, наутро Анна прижималась щекой к плечу Пера и гладила по локтю, что следовало понимать как чувственное напоминание о ночных радостях.
- Наверное, она продолжает читать ту же книжку, когда лежит с ним в постели, - заметила я, когда мы в тот раз ехали домой.
Сверкер не ответил. В тот раз оба мы молчали очень долго.
Анастасия перестала петь. Или плакать.