Всего за 119 руб. Купить полную версию
- Вареничек ты мой! - и Варя восхищалась свойством любви сводить на нет всякую гадость, в данном случае мысль об опостылевшей матери. Никаких угрызений у Вари по поводу своего отношения к овдовевшей матери не было. Со времени отделения от родителей, со времени чувств, которые перевернули жизнь Вари навзничь (и какой навзничь! Все внутри дрожит от счастья-несчастья), она понимала прошлое с родителями как тюремство, замок Иф (это если бы она читала "Графа Монтекристо"). Ее потрясла смерть отца только одним: тот владел её тайной. И если он - туповатый - дошел до всего своим умом, то, значит, скоро придет и её время расплаты. И видимые пока только ею пальцы укажут на неё открыто и презрительно. Мать как-то сказала Варе: "Знаешь, я что-то примечала в последнее время. Он за кем-то следил… Я даже думала, что за мной". Варя про себя хмыкнула: что это она придумала, зачем отцу за ней надо было следить? Она помнила, как он приходил и лез в ванную, искал там её любовника. А потом сообразил: девочка-вареничек, что лежит у неё на диване, и есть это самое слово… только все-таки не это… Девочка эта - её счастье, посланное ей, видимо, Богом, кем же еще, потому что от неё у Вари растут крылья, и когда они станут совсем сильными, она возьмет свой цветочек в охапку и улетит от людей к птицам, что живут у теплых морей.
Надо сказать, что Варя, боясь позора и стыдясь странной особенности своей природы, просто заходилась от мысли, что на свете есть опасные для подружки мужчины. Она видела, как затуманенно смотрели на Вареничка парни и дядьки, как невзначай, легонько их руки касались девчонки, в лифте ли, при передаче каких-то бумажек, чуть-чуть, но они отъедали то, что принадлежало только ей, а девчонке вроде и невдомек. Хохочет. Потому и мечта - о жизни в безлюдье, а точнее, о жизни, где нет двуногих мужиков с отвратительным, вонючим членом, от одного представления о котором у Вари в руке возникает нож, чтоб - раз… и больше ничего.
Она холит свою девочку, балует её, она боится, как бы не случилась с ней беда, попадется такой двуногий на дороге и собьет Вареничка с толку. Варя холодеет, зеленеет, идет пупырышками и потом исходит лаской до потери чувств и сознания. Девчонке нравится, но иногда она отпихивает её ногой: "Устала я от тебя, тетка!" С первого раза она так и осталась у Вареничка без имени. Тетя, тетка, ну в хорошие, сладкие минуты - тетечка. Обидно до слез, но по жизни получается правильно. Для соседей и там, на работе, она как бы родственница, которую приголубили. Но все равно в постели обидно.
Все сильно любящие безумно слепы. Варя очень долго не примечала исчезновений девчонки на час, на два. Та хитро возвращалась то с вилком капусты, то со стиральным порошком, да мало ли чего вдруг не стало в хозяйстве, а мы теперь балованные, нам без туалетной бумаги и пшикалки от запаха - швах, так что повод что-то принести с озабоченной хлопотами улыбочкой был вполне годящимся прикрытием для коварной девчонки. У той же были вполне серьезные планы получить постоянное жилье, но эта тетеха такую простую вещь в голову не брала. И то! Жили-то на съемной квартире. А в большой квартире жила старуха, хотя зачем ей две комнаты? Вареничек много вариантов прокрутила в головенке, и своих, и товарищи-сироты подсказали. Их тут в Москве тьма тьмущая.
Ну, к примеру, прихлопнуть бабку за тысчонку-две деревянных - желающих в их подвальной компании не сосчитать. Тогда они с теткой переезжают в квартиру, и та её прописывает. Потом можно потерпеть годок - пусть налижется, - и столкнуть её с балкона. Она была в той квартире, выходила на хлипкий балконишко… Или сбросить тетку в метро под поезд. Она такое в кино видела. В толпе кто заметит, если самой заорать покруче и грохнуться в обморок. В общем, вариантов не счесть. Грибы-поганки отдельно стушить в сметане, а себе беленькие. Главное, не перепутать, но она себе не дура. Тогда ей останется квартира, и она выйдет замуж за шофера Эдика. Он, конечно, тот ещё жук, но ей с ним хорошо. Она обучила его, как ей нравится, он - как ему. Покруче, чем с жадной слюнявой теткой.
Все дело в старухе, которая креститься начала, к попам бегает, поставила Ивану Ивановичу белый крест со словами "Да простится заблудшему".
Интересно, взрывал старик бомбу или оговорил себя, с ума спятив? Ей нравится второй вариант, он её побуждает к размышлениям о подлой человеческой сущности. Взрыв, по её уму, чище, чем дурной мозг.
Вечером она бежит в подвал к Эдику. Там полно народу, нанюханного и нашприцованного. Они с ним в эти игры не играют. У них есть любимец "Сапрошин", 98 руб., "бутылка-пулечка, попади, родная в цель". Они прячутся с Эдиком между кирпичными трубами, промеж которых - детский выброшенный матрасик, под матрасиком изголовьице из сидения от старой машины. Эдик сам все нашел, и инвентарь, и место. Оно далеко от общей тусовки, потому они входят не через подвальный вход, а через окна с другой стороны.
"Вареничек" успевает заскочить домой, чтобы сбегать в ванную. Трет следы тетки-заразы, полощет рот. Эдик приходит чистый. От него пахнет кожей, бензином, джинсой штанов. Ей это нравится. Мужское. Детские забавы в детдоме приучили её с малых лет к женским грешным ласкам. Ее, пухленькую, тискали все, от напарок до воспитательниц. Малорадостный мир казенщины делился чем мог: телесной радостью, опытом срамных отношений, они же бывали и любовными, если везло… Ей везло. Ее всегда любили больше, чем она, она всегда была "верхней" по существу отношений. Никто никогда не говорил о стыде и сраме, разве что отстойные бабки-уборщицы, но они все, как одна, были алкоголички. Детям от них было хуже, чем от ласковых женщин. Ласка это лишнее второе, это яблоко под подушкой и это удовольствие, то самое, что превыше всего.
Она была нарасхват, но успевала оглядываться. Вот и тетка случилась, когда жизнь треснула рукавами у пальтишки. Эдик был первым мужчиной по собственному желанию. Ради него хотелось устойчивой жизни, общей пищи и детей, "будущее России", которые никогда - никогда! - не попадут в приют. Ради этого можно было и убить. И даже правильно было убить, потому что старуха не могла родить будущую Россию, а она, "вареник", могла. И даже тетка не могла. Она когда-то призналась, что у неё негожие трубы.
Вареник не постеснялась спросить у гинеколога, которого вызвала фирма в целях диспансеризации, все ли у неё на месте, трубы там и прочее, врач засмеялась и сказала, что все прочее, как и трубы, на месте. Выйдет замуж будет рожать как из пушки.
- Пока не замужем?
- Пока нет. Бесквартирные.
- Предохраняйся. Ты создана для родов.
Именно в тот вечер ей было противно с теткой.
Когда уже погасили свет, совралось легко, как в песне.
- Мне надо в Москве постоянно прописаться. Меня уже трижды предупреждали.
- Кто? - закричала Варя. - У нас неквалифицированные - все временные.
- Всех и предупредили.
- Я поговорю, - уже тихо сказала Варя.
- А вот не надо! Не надо на меня обращать внимание. Лучше поискать выход. Не всю ж жизнь быть в нелегалах? Лучше замуж выйти.
Варю охватил ужас. Что, она не знала, что другого пути у молодых детдомовских девчонок, как и у лимитчиц, не было? Конечно, за деньги можно и без замужа, но все равно нужна площадь. Девчонка заснула, а Варя билась головой об стену - искала "топор под лавкой". К утру нашла - мать.
Прибежала к ней, та ещё лежала под одеялом, разминала коленки, которые всю ночь попискивали от боли. Хорошо, что у Вари ключ и не надо выбираться из тепла.
- Что с тобой, дева?
Так мать обращалась к ней, когда что-то не понимала в дочери. Варя ненавидела это обращение. В нем было нечто и оскорбительное, и старозаветное, и издевательское. Дочь поймала себя на беге - кинуться на лежащую мать и придавить своим тяжелым телом. Дела на раз. И уйти, как не было. Никто её не видел, а главное, никто на неё не подумает, как не подумали на её отца, а она ведь верила, что это он бросил бомбу. Отец хотел убить её и Вареничка. Они тогда, кажется, что-то говорили ему, что поедут на Палашевский рынок, там всегда были хорошие грибы. Или не грибы? Но они не пошли. А он пошел. Ведь отец, подвыпив, говорил: "У каждого есть грех, за который можно убить без суда и следствия. Грех бывает страшный и тайный. Человеку надо помочь от него избавиться".
Она думала: это он о её грехе. О её бессилии перед Вареничком. Он решил помочь ей избавиться - отец ведь. Понимал её позор, её клятость. У неё переворачивается сердце от благодарности отцу, что не сумел, что у старого дурака не хватило то ли ума, то ли замаха.
- Так что там у тебя, дева? - Голос у матери противный, как бы пропущенный через боль в коленке.
- Ты знаешь, я ненавижу это слово.
- А я люблю, - смеется мать. - Оно как песня. Ну так что тебя с утра пораньше сдернуло?
Мысли об отце увели Варю в сторону. Она даже забыла о броске тяжелым телом на старуху. Она пристойно, подняв плащик - на улице с утра моросило, - присела на краешек кровати.
- Да дело копеечное, я так считаю, но делать надо быстро. Знаешь девочку, что у меня живет? Она мне как сестра, да что там - больше. Ее надо прописать. Ну, к кому я могу обратиться, как не к тебе?
- Дурья дурь, - ответила мать. - Нас на этих метрах прописано двое, а троим уже делать нечего. Даже будь она сродственница… А про чужих и слышать не хочу. Придушит, прирежет. Столько случаев, что даже удивляюсь, как это люди не обучаются на примерах.
У Вари больно застучало в виске. Ну что делать с матерью? Мать же увидела её боль и палец дочери, прижатый к жилке, и гримасу, делающую её совсем некрасивой. Господи ты, Боже мой! Так и не находится на неё человек. Уже теперь и время вышло… Носится с чужой девчонкой. Воистину, меньшинствующие.