Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Но сейчас таких не увидишь, особенно с почти полуметровой бахромой. Бахрома достигала сугробов, будто шлейф светских дам. Их почему-то называли "кашемировыми", хотя толщины они были неимоверной. Накинутые поверх кацавеек – вполне заменяли шубу.
Странно, но Новый год в деревне не отмечали, хотя самогон мужики гнали и пили всю зиму. А вот выборы были праздником Большим и обязательным.
Во-первых: буквально за день-два смолкали собрания ибо приходила "бумага из району", где всё доподлинно расписано. И даже "кому сколько сверх трудодня".
Хотя по подсчётам колхозников должно быть изрядно более тех самых "сверх трудодня". Но муку молоть ехали все: теперь мука становилась СВОЕЙ. Церкви в деревне не было и вера в бога проявлялась разве что на похоронах, семейных ссорах, а то и просто пьянках. А вот что чтили в каждом дворе, так это Пасху, Троицу, Покрова и Рождество. С Пасхой дело ясное: её и сейчас куда как с размахом гуляют.
Рождество – худо бедно помнят все любители гаданий А вот Троицу напрочь забыли. Её безошибочно определяли по появлению сизофиолетовых майских жуков. И все шли в лес и поле. Ловили жуков десятками и рвали душистую богородскую траву. Веток берёзовых ломали по возу и устилали ими в хате всё: пол, потолок и стены, непременно окна. Изба превращалась в лесную чащу с жужжащими повсюду майскими жуками. По деревне водили хороводы, а к ночи жгли костры. Мы играли в лапту на поле, "раскуй цепи" и в догонялки.
А утром следующего дня играло солнце и его выходили смотреть даже сосунки.
На Покрова, ясное дело – играли свадьбы: "Покрой зима землю снежком, а девушку – женишком"!
Управился с хозяйством, запасся овощами-мясом, гуляй хоть всю зиму напропалую. Но Троица – праздник души, Богов и любви!
Вот, почитай и все праздники деревень, коих по-настоящему и не стало.
Авиация в деревне
Уже пополудни, когда бабы шли с фермы на обед, им навстречу выбежала целая ватага ребятишек. Хотя с войны и вернулось едва не треть мужиков, но за десять лет население на селе поприбавилось и изрядно. А страна, выбравшись из руин и пепелищ, становилась на ноги. Электричество, радио, трактора, авиация… Всё это утверждалось по стране, но до села всё доходило как нечто невообразимое, чуть ли не фантастическое. И, стоило первому столбу под электропровода и радио появиться у сельсовета, как всё село знало об этом до мельчайших подробностей. Так случилось и тогда, июльским утром 1950 года.
– Летит! Да вона где, гля! Здо-оро-вущий! Ща сядет небось. Поди за котлованом! – орали деревенские пацаны, завидев садящегося, как видно за деревней "кукурузника". Я и Ванька Марков, подтянув штаны, рванули к колхозному саду, на краю которого был вырыт котлован для водопоя деревенской скотины. А уж за ним далеко, сколько видели глаза простиралось ковыльное поле. Не слышали тогда о целинных землях.
А аэроплан и на самом деле сел. Так близко самолёт не видел из нас никто. Разве что в кино, когда приезжала на быках передвижка.
– Вона, сел!! Гришуха, гля, да вон он, за деревами! Здоровущий какой! Ух ты! Да шустрей, ты! Того и гляди, улетит, не посмотрим!
А уж от фермы и конюшни бежали мужики да бабы. Побросали вилы, грабли, подойники… Вчерашние фронтовики шли особняком и степенно. Уж они-то повидали разных чудес на войне, да по заграницам. Вскоре вся деревня была у самолёта.
Даже Шаврак с подельниками не успели похмелиться, хотя бабка Цеделёнчиха нацедила им четверть самогона, как видно дров напилили, что леваки ей ночью завезли. Каким-то образом очутился здесь даже рахитный ребёнок пьяницы Кутюли, 17-й по счёту и по прозвищу "Рюмкин-110". Фуражку ему кто-то для смеха подарил с номером 110.
В деревне фамилии были не в ходу, чаще – прозвища. Нередко и сам имярек не мог вспомнить свою фамилию. Подлинность фамилий могли удостоверить два человека в деревне: председатель и почтальонка.
Между тем чумазый лётчик в кожаном шлеме возился подле мотора, тихо матерясь. Шаврак, не выпуская из рук огурец и бутыль, испрошал авиатора: "Слышь, милай, можа чем подмочь?"
Но "милай" беззлобно послал его подальше. Шаврак даже не обиделся. Ведь с НИМ поговорил сам лётчик и тут же с собутыльниками ушёл "куда подальше" избавляться от похмелья.
А крутнуть винт летун попросил самого здорового из пацанов-Ваську. Но крутнуть с видимым результатом не удавалось много раз, видно не ладилось что в моторе. Мужики, искренне переживая, тут же свернули цигарки "козья ножка" и разом задымили. На что уж авиатор всполошился не на шутку:
– Да вы чё, мужики, охренели! А ну как ковыль займётся, да самолёт пыхнет!! Туши, давай, мать вашу!
Затушили, заплевали, затоптали:
– Ты уж того, паря, извиняй! Малость сглупили.
"Паря" извинил и попросил развернуть самолёт по ветру. Тут Васька и крутанул.
– Есть контакт!", – крикнул лётчик и мотор взревел. Бабы испуганно завизжали и присели, держа подолы. Народ посторонился на всякий случай, даже Васька.
И долго ещё деревенские щурились, вглядываясь в небо: "Улетел!" Кому как, а нас, деревенских мальчишек, этот случай изрядно взбудоражил. А Ваську так и прозвали "Васька-лётчик". Всё чаще шли разговоры о Чкалове, Гастелло, Уточкине.
Спорили, кто важнее: моряки, лётчики, танкисты или разведчики. В библиотеке было не протолкнуться. А иногда слышалось:
– А девкам здесь вообще делать нечего!"
Но про войну и разведчиков я прочёл книги раньше всех. Да и в школу пошёл с семи лет, а не как мои сверстники: в первый класс лет в девять и позже. Так что увлекался уже Жюль-Верном, Беляевым, Майн-Ридом и Джеком Лондоном. А мечтал слетать на луну и мастерил телескоп. Пели мы тогда с подъёмом:
С героями Жюль Верна
И вы летали, верно
В снаряде на далёкую Луну
Реальная жизнь ожидала каждого из нас по-разному. Многие так и остались на ферме, конюшне и тракторе. А некоторых потянуло дальше: учиться в город. У нас-то школа была лишь до шестого класса. Пение преподавал безногий лётчик дядя Петя (не любил он по отчеству). Он раньше по поездам на хлеб песнями зарабатывал, да прибился к колхозу. Немецкий вёл настоящий, бывший пленный немец, баварец Шлей. Мы ему дали прозвище – "шлея", что в ремённой упряжке под хвостом у лошади. Он в своё время закончил художественную академию, так что мы, благодаря ему рисовали куда как здорово.
Научил нас Шлей и столярничать за милую душу. В домах появились табуретки и лыжи, полки и скамейки для дойки, а то и столы. Вот только досок в деревне не сыскать: лесов-то на юге Западной Сибири почти нету. Даже единственный в деревне сортир у сельсовета имел лишь дверь с крючком и щеколдой, но без стен: их растащили на поделки деревенские.
Может где в городе и были кружки авиамодельные, судомодельные, планерные, то у нас в овраге были красная, зелёная и белая глины. А из них мы лепили "ястребки" и "мессершмиты. С ними тоже играли в войнушку. И росли. А война.
А коли по правде, то война в наших детских душах оставила не то чтобы след, а целую пахотную борозду. Ведь наши отцы, считай поголовно полегли на поле боя. А кто выжил, то был инвалидами в любой степени и по любому диагнозу. А чаще – душевному. Так и называли: душевнобольной. Нередко их унижали, нежели воздавали должное. Им, пришедшим живыми с поля брани.
А десятки тысяч, поистине героев были преданы незаслуженному позору под клеймом "без вести пропавший". Их вдовы и дети несли почти доселе это позорное клеймо лишь за то, что от их отцов не нашли ничего. Не то чтобы медальона, которых у наших солдат отродясь не полагалось, но и останков тела. Да и опять: кто их искал после войны и много ли ищут по сегодня?
Разорвало снарядом, погиб в подлодке или утонул с экипажем торпедированного немцами катере на переправе, взорвался в горящем самолёте при падении на территорию противника… А сколько сотен тысяч приняли мученическую смерть в концлагерях? Ко всему только теперь начинают "вспоминать" о "загранотрядах", не жалевших патронов по вздумавшим отступать своим же, пусть и штрафникам.
Многое нам, тогдашним пацанам порассказывали фронтовики за ковшиком умыкнутой для них у тёток и бабушек бражки. Да, мы искренне хотели быть военными, чтобы слава наша достигла отцовских и дедовских высот.
Не быть тебе в авторитете, не считаться настоящим пацаном, коли не можешь сделать сам пусть деревянный пистолет, а то и "поджиг", стреляющий как из ружья. Нередко последний вышибал глаза и отрывал пальцы. Но ими хвастались и гордились:
– Слабо! У меня двухствольный "поджиг" и финка!" И дрались "на кулачках" стенка на стенку, правда, отдельно от взрослых парней. Пока.
Кто-то мастерил ветряк, либо вычурного змея для запуска под облака. У меня недоставало для подзорной трубы – телескопа одной линзы. Где-то в кулуарах деревенской библиотеки я сыскал нечто замечательное. По-моему это была "Занимательная физика". Тогда ещё были такие книги. Куда подевались ныне – удел Наркомпроса ранешнего или Минобразования и культуры нынешних. Всё накрылось… интернетом.
Интернету, нынешнему вера фифти-фифти. То есть "пальцем в небо". Хотели мы и стремились ко всему чудесному, интересному, поверьте, – всей душой! Хотя нам, пожалуй, уже было предначертано судьбой стать героями. Нам и имена-то давали от героев. Валерий, Виталий, Александр – знакомые по военным сводкам имена. Теперь они принадлежат нам.
А однажды, изрядно поддавшие фронтовики зашвырнули меня в колхозный котлован, когда там не было деревенского стада. Да и не меня одного, поскидали, хохоча, всю детвору. Это называлось "Днём флота". Двое из деревенских фронтовиков служили на флоте. Может, именно благодаря им я и многие мальчишки в деревне научились плавать.