Святослав Мальцев ожидал чего угодно, но не такой квартиры: на стенах висели балалайки, коврики с вышитыми на них сценками из дореволюционной деревенской жизни, деревянные тарелки, ложки, лубочные картинки, на полу изящно извивались дорожки, под потолком висели образа, иконки… было и Распятие на одной из стен.
"Будто хочет всем доказать, что она русская".
- Заходи, заходи. Выпьешь рюмочку за знакомство? Скоро друзья придут. Садись.
"Выпьешь рюмочку, скоро друзья придут"… кто же теперь так говорит? Выпьешь, надо говорить, да не спрашивать, а восклицать, либо утверждать. Наши придут, познакомлю… скоро придут… вот придут! Эта девчонка говорит, как из словаря слова тащит.
Таня подала Святославу водки в серебряной стопочке, тот попросту подавился… не выдержал:
- Простите, а стакана у вас нет?
- Есть. Только ты тыкай меня, а? Так ведь проще, не правда ли?
- Правда ли.
Святослав незаметно обалдевал. Очумел он вконец, когда квартирка наполнилась до краев песнями хора Советской армии. "Путь далек у нас с тобою" - бил по балалайкам, иконам, лупил молоточками по черепу.
- Слушай, умоляю, поставь все, что угодно, цыганщину, Песню о Роланде", но избавь меня от этого. Я три года в армии пел эту дурацкую песню, всю жизнь ее слушал… иногда боялся в уборной спустить воду… - дерну - вдруг заговорит Хрущев, Брежнев или запоют они свой "Путь далек". У нас домохозяйки боятся утюг врубить - вдруг оттуда пропаганда слух выест, а ты магнитофоны для этой гадости покупаешь.
- Это не пропаганда, а хорошая душевная песня. Русская песня.
Таня была явно обижена, уязвлена в своих лучших чувствах.
Мальцев взглянул на нее исподлобья, но в Тане жила-выпирала искренность, красивая, несмотря на глупость, и он промолчал. "Будучи в гостях, нужно пить и есть, а не оскорблять хозяев. А то, чего доброго, - добавил мысленно Мальцев, - подумают эти русские французы, что мы все - сплошные варвары". Он улыбнулся:
- Ладно, не будем мусолить. Мы же здесь живем в демократии, ты думаешь одно, я - другое, а дружить все это не мешает.
Молодая женщина попыталась, но не сумела понять:
- А почему это должно мешать? О чем ты?
Мальцев не сказал, что она дура. Он вылил в себя сто пятьдесят граммов и стал следить за их действием. Начали слабеть мышцы скул, рука потянулась к воротнику, дернула… пуговица, выдержав, расстегнулась. Сила сигареты во рту ослабла. Мысли, очистившись, поумнели. Во всем появилась отчетливость.
Но одновременно Таня таинственно и противоречиво стала хорошеть и становиться родной. Мальцев погладил ее руку:
- Ты хорошая. Сколько я здесь, впервые чувствую радость. Ты свой человек, своя… Ты понимаешь?
Она кивнула и погладила ладошкой его лицо. Он по-собачьи закрыл глаза.
Мальцев до прихода всех этих людей допил поставленную на стол бутылку водки. Хотелось еще. Но было ли здесь привычным пойти в магазин за бутылкой? Он не знал.
У большинства пришедших ребят были длинные волосы, подчеркивающие беззаботность выражения лиц. Движения бесконтрольно заполняли комнаты, языки двигались быстрее мыслей. Пришедшие с ними девицы были гораздо скромнее. Все говорили по-русски с диким выговором. Здоровались по-русски, произносили несколько русских слов, предложений, чтобы затем перейти, словно отдав кому-то смутный долг, на французский язык. Они поздоровались с Мальцевым без удивления - еще один эмигрант. Но узнав, что Мальцев был в Союзе рабочим, заинтересовались.
Длинный парень с мордой без пятнышка заявил:
- Может, кому-то и плохо там, не спорю, но рабочему классу лучше жить в СССР, чем при этом дерьмовом капитализме. Там хозяев нет - это факт. А здесь рабочие медленно подыхают в ожидании пенсии, а дождавшись - живут в нищете. Ведь правда?
Мальцев мутно, нехотя, взглянул на слишком чистое и слишком мягкое лицо спрашивающего. Он ждал, тяжело размышляя: "Кто-нибудь должен же поставить бутылку водки на стол! Да, он о рабочих спросил, этот козел. Черт его знает, как живут французы на заводах. Врежу-ка я ему в его вопрос свой вопрос".
- Правды нет, есть только труд за две копейки да истина по четвергам в дождичек. Скажите лучше, у здешнего рабочего имеется прописка? Что, не знаешь, что это такое? Ну, может он без разрешения властей переезжать с квартиры на квартиру, из дома в дом, из города в город, из страны в страну?
Мальцев взглянул на парня и подумал: "Козел, открыл бараньи буркалы".
Кто-то женским голосом ответил:
- …А как же…
- А трудовая книжка у него есть?
- Нет… как же…
- А бастовать он имеет право?
- …А как же…
- А угрожать забастовкой?
- …А как же… Если он имеет право бастовать, то угрожать ею и подавно может. Странный вопрос.
Бешенство вышибло у Мальцева желание выпить:
- Дубье! Недоумки! Вы что, думаете, что раз свобода вам дана от рождения, то это вам дает право ее презирать? Раз не бьют по затылку, то и оглядываться, значит, не надо! Так, что ли?! А сравнительным анализом кто будет заниматься? Пушкин? Вы ругаете то, о чем только мечтают европейцы на востоке. Ни прописки, ни трудовой книжки и право бастовать сколько влезет! (За зло сморщенным лбом Мальцева развернулся привычный вопросик: а может, врет этот человечек? Хотя, будет ли он врать, чтоб затем вранье свое ругать?)
Холодная мысль остудила бешенство. Мальцев опомнился:
- Я делаю разницу между угрозой забастовки и самой забастовкой, потому что у нас пока никто не намеревается бастовать. Все бастуют только от отчаяния, стихийно. Поэтому для власти подготовка забастовки была бы страшнее самой стачки.
Парень как будто обиделся:
- Вы - эмигрант, значит антикоммунист. Ясно, что вы против всего советского. Вы не можете быть объективным.
К Мальцеву пришло то особенное спокойствие, которое приготовляет человека к бою:
- Сука, ты хочешь сказать, что я вру?
После этих слов нужно было бить. Или ждать удара. Так было всегда. Дикая матерщина смягчает оскорбление, уводит от реальности. Простые слова подчеркивают намерение оскорбить человека.
Мальцев поднялся, выпитое не мешало чувствовать неловкость положения. Захотелось, чтобы Таня остановила его.
- Да ладно вам… Давайте не будем ссориться. Он, прошептав "слава Богу", опустился на стул, вытер лоб.
Парень произнес:
- Ну что ты, мы и не думали, так, поспорили немного.
Мальцев окончательно обалдел… Так дернул шеей, что больно затрещали позвонки. Таня повторила:
- Давайте не будем…
И Святослав весь вечер был ей благодарен.
Мальцев больше ни с кем не разговаривал. Он ждал, будто стоял в очереди, водки и исчезновения этих взрослых детей, большинство которых были его ровесники. В это не верилось. Почти у всех была молочная кожа, пухлые губы, ямочки на щеках, на подбородке, чуть повыше локтя Ему не о чем было с ними говорить. Они были чужее чужих. Хотелось их назвать предателями. Без причин. Просто хотелось.
Люди ушли. Нашелся стакан вина, не водка. Мальцев втягивал его в себя по капле, глядел, как Таня аккуратно, споро и без мягкости занималась хозяйством.
- Понравились тебе мои друзья? Ты просто еще не привык. Ты не знаком еще с диссидентами? Конечно же, ты их не знаешь. Мне Толщева говорила.
Мальцев слушал ее вопросы и ответы и не хотел, чтобы в нем пробуждался холод к этой молодой женщине.
Он обнимал ее без уверенности получить нежность…
Лицо Тани было откинуто - из-под опущенных век глупо поблескивали белки. Мальцев чуть не сказал: "Щас начнет царапать". Отвалившись, Мальцев повторил слова, произнесенные одной женщиной в сибирском колхозе:
- Вкусен ночной хлеб.
Он видел в уже привычной темноте, как от этих слов у Тани вздрогнул живот… Мальцев поцеловал его.
В обоих просыпалось невыговариваемое, разбуженное на этот раз словом. Бывает, человек увидит ложку, из которой его кормила мать в детстве, или приснится ему колодец, что был у родного дома, и ходит, проснувшись, человек час, день с чем-то простым и вместе с тем небывалым внутри себя.
Таня охватила голову Мальцева:
- Дорогой, любимый, родной. Ты мой, мой.
Искренность сдирала со звуков их истасканность. То, на что перестал надеяться Мальцев, случилось - их тела стали текучими. Когда он раздвигал ее ноги дрожащим от нежности коленом, Тане хотелось забеременеть.
Утром Таня спросила:
- На что будешь жить?
Он взял ее руку. Твердым был только голос.
- Буду устраиваться на работу. Могу переводить, могу слесарем, варить умею. Таня удивилась:
- Что варить?
- Сталь, дуреха, - Мальцев рассмеялся. - У меня деньги есть, не боись.
- Сколько?
- Чего сколько?
- Денег сколько?
Голос Тани был деловитым. В глазах жил интерес. В интересе не было жадности.
Ему показалось, что нежность к этой женщине, похожей на свежий пенек, дрожала в нем давно, когда он жил, не думая о жизни, ощущал с удовольствием теплоту добра вокруг и не искал наименьшего зла.
- Восемьсот.
- Тебе не надолго хватит. Надо быстрее искать работу. А то снова попадешь под мост.
- А почему бы и нет?
Она махнула рукой:
- Ну, как хочешь.
Мальцеву стало зябко. Он увидел, что Таня смотрела на него, как на обреченного. Ласковости не разглядел… как будто немного жалости. Хотя… черт его знает. Было непонятно.
Но она обняла его, припала головой к груди, начала гладить щетину щек, и только много времени спустя дыхание стало все более зовущим.