Тарновицкий Алексей - Книга стр 4.

Он обошел кучу, присматриваясь к ней, как медвежатник присматривается к сейфу, а затем шваркнул откуда-то снизу и сразу без всякого усилия набрал полный совок. Удивленный Сева подошел - в этом месте сохранился кусок паркета и, понятное дело, по гладкому набирать было легко.

- Дело нехитрое, - сказал Клим и вернул лопату. - Копай только там, где копается. А как упрешься рогом - не дави, ищи новый подход. Попробуй.

Сева шваркнул лопатой по паркету - шло, как по маслу.

- Ну как? - индифферентно поинтересовался Клим.

- Да-а… - протянул Сева и уже начал прикидывать, что бы такое сказать, благодарное и в то же время умное, но Клим перебил его своим обычным равнодушным "я понял" и отошел. На дальнейшее заполнение клети Баранову потребовалось сорок минут. Сорок легких минут. Через месяц он делал это за четверть часа. Забавно, что из всех уроков, когда-либо полученных Севой в классах, на кухнях, в компаниях и подворотнях - короче, на обычных университетских кафедрах жизни - этот вспоминался потом чаще всего. Великое, незаменимое умение копать. Уже одного этого с лихвой хватало на то, чтобы до самой смерти полагать себя неоплатным климовым должником.

Они быстро сдружились - насколько вообще возможно было сдружиться с Климом. Под тонким слоем его ровной, немногословной доброжелательности довольно быстро обнаруживалась непреодолимая стена, растущая вверх до неба и вкопанная в землю на немереную глубину - ни перепрыгнуть, ни подкопаться, ни заглянуть в наглухо задраенные бойницы. И все же, все же… нет-нет, да и высовывалась из-за стены тамошняя заповедная страна: краешком, быстрым взглядом исподлобья, еле заметным понимающим кивком, усмешкой, невольно вырвавшимся, никому не адресованным словом.

- Что, Клим? Ты что-то сказал?

- Да нет, ничего. Ничего.

Кое-что по секрету и по пьяне рассказал Струков, оказавшийся климовым родственником: не то шурином, не то деверем, не то кем-то там еще, не важно. Конечно, не за так рассказал, а под бормотуху, щедро подливаемую Севой из-под стола в грязной, дышащей мокрым перегарным паром пельменной на Петроградской.

- Он у нас, Сявка, один такой, правильный, типа того… - говорил Струков и, налегая грудью на стол, наклонялся для пущей доверительности поближе к Севиному лицу. - Вот так культурно посидеть, как мы с тобой сейчас… так это ты что-о-о… это никогда… ты что-о-о… Если, к примеру взять, вся семья сидит. Ну там, именины если… или там, поминки… когда все, культурно… Мать ихняя на него не намолится, а так - никто не любит… ты что… Не по-человечески это, Сявка, не по-русски. Вон, даже ты, еврейской национальности, а и то, культурно если. А Клим - нет, никогда. Холодный он, ты что… Мать его любит ихняя, врать не стану, но мать-то всякого полюбит. На то она и мать, Сявка… ты что…

По Струкову выходило, что Клим был в своей большой семье даже не белой вороной, а прямо каким-то вовсе уж невиданным инопланетным журавлем диковинной раскраски. И дело не в том, что он, единственным из шести братьев и сестер, закончил институт: велико ли счастье жить на нищенскую инженерную зарплату, когда даже брат, портовый грузчик, получал вдвое, не считая халтуры? И даже не в том, что Клим попусту выпендривался, демонстративно читая непонятные книжки вместо того, чтобы смотреть и вместе со всеми обсуждать понятный телевизор. Главная климова червоточина заключалась в том, что он не умел "культурно посидеть", а говоря попросту, не пил, что было особенно заметно на общем, принципиально не просыхающем фоне.

Климов отец давно уже лежал в земле, поражая проспиртованностью тканей даже самых отъявленных червей-токсикоманов; старшие братья и прочие родственники усердно следовали той же дорогой - таков был общий семейный удел, прочная родовая традиция, которая не подлежала обсуждению и уж тем более уклонению. Такое не прощалось.

- Брезгует он нами, Сявка… - горячечно шептал Струков, стуча по столу кривым пальцем с обломанным ногтем. - Брезгует! Я, мол, чистенький, а вы все - сволочь пьяная.

- Да как ты можешь так говорить? - удивился Сева. - Я ж помню, он на прошлой неделе тебе с ремонтом помогал. А брату своему… как его?.. - Мише?.. - бревна на дачу кто возил?

- Тьфу ты! - Струков с досадой сплюнул на пол, безнадежно махнул рукой: поди, мол, объясни дураку нерусскому очевидную вещь. - Ну при чем тут бревна? Ну при чем тут ремонт? Ты сам подумай, голова садовая: ну кому же все это делать, как не ему? Ну? Если уж он больше ни на что другое не годен?

Клим, похоже, действительно играл в семье роль постоянной палочки-выручалочки, что принималось, как нечто само собой разумеющееся, с некоторым даже презрением: все равно, мол, этот хрен свободен, баклуши бьет, в то время как остальной народ, добросовестно нажравшись, храпит в канаве или, припав к унитазу, исходит честной трудовой блевотиной.

- Слышь, Струков, а он что, не женат? Как у него время на все находится? - осторожно спросил Сева.

- Да как же не находиться-то! - всплеснул руками Струков. - Я ж тебе толкую: не пьет он. Не пьет! Передаю по буквам: Эн… еее… пыыыы…

- Так не женат, что ли?

- Женат, как не женат. На такой же дуре… там еще осталось у нас? Вроде как, на полстакана еще будет…

Со своей будущей женой Клим, по словам Струкова, познакомился еще в институте, быстро женился и сразу ушел к ней жить.

- В приймаки… - презрительно добавил Струков и снова сплюнул. - Я ему говорил: не в свои сани не садись… да куда там… он ведь всех умнее…

- Постыдились бы, - укоризненно, но беззлобно сказала полупьяная краснорукая уборщица. - Плюются, как верблюды. Выпиваете - так культурно.

Струков примирительно поднял обе руки, признавая ошибку.

- Виноват, мать. Извини… - он снова повернулся к Севе. - Там папаша не то доцент, не то профессор. Интеллигенты сраные. Брезгуют… ты что… Сгоняй-ка еще за одной, Всеволод. Тут рядом на Большом дают, видел очередь?

Бутылка и в самом деле кончилась. Севу уже слегка подташнивало - то ли от гадкой бормотухи, то ли от серой пельменной слякоти в тарелках, по виду почти не отличимой от слякоти на полу, то ли от самого процесса "культурного сидения" с крайне несимпатичным собеседником. Он кое-как отговорился и побыстрее ушел, провожаемый неприязненным струковским взглядом, в котором отчетливо читалось однозначное, поколениями выношенное мнение и о самом Севе в частности, и обо всей его скользкой нации в целом.

После этого разговора Сева долго ощущал нехороший осадок, будто поймал самого себя на подглядывании в замочную скважину коммунального туалета. Зачем было торопить события, нажимать на них силой, как тогда - на лопату? Подожди немного, зайди с другой стороны… оно само и придет. А не придет, значит, и не судьба. В конце концов - на черта он ему так сдался, этот Клим? Любопытно? - От любопытства кошки с крыши падают… тьфу-тьфу-тьфу… возможностей упасть с крыши у Севы теперь было предостаточно.

В феврале начали разбирать старый дом на улице Желябова. Клим позвонил Севе и предупредил:

- Может получиться пустышка, зряшний выход. Крановщица не придет, замок не откроется или еще что. Новая разборка - новая неразбериха. Так что всех тащить не стоит, выходим вдвоем, на всякий случай. Ты не против?

- Высокая честь, - сказал Сева как бы в шутку. - Когда и куда?

- Какая там честь… - буркнул Клим. - Нет работы - нет оплаты, только зря проездишь. Деньги за метро не верну.

- И не надо, - весело парировал Сева. - У меня проездной.

Замок в каптерке открылся с первого тыка, зато крановщицы и в самом деле не было. Клим вышел позвонить из автомата, вернулся мрачный.

- Придется подождать с полчасика. Давай пока крышу осмотрим, чтобы времени не терять. Вот же… - он матерно выругался, чего не делал на севиной памяти никогда, но тут же заметил изумление напарника и виновато добавил: - Извини, Сева. Я сегодня в растрепанных чуйствах.

Клим так и сказал: "чуйствах", тем самым заведомо принижая значение происходящего с ним, переводя свои неприятности в обыденную плоскость повседневных и оттого несерьезных мелочей. Они поднялись наверх, в пыльное пространство стропил, укосин и распорок. Там было темно, пусто, и пахло обреченностью - настолько остро, что не осталось даже крыс и голубей.

- Хрена, - сказал Клим, посветив фонариком. - Все равно без прожекторов делать нечего. Вот же…

Часть кровли оказалась разобрана - видать, кто-то уже успел пристроить жесть на сторону. Город сверху выглядел меньше и оттого беззащитнее, как из кабины бомбардировщика. Совсем рядом торчали стеклянный колпак Дома книги и угловатая призма думской башенки; по другую сторону блистала игла Адмиралтейства, ярким озерцом мерцала подсветка Дворцовой площади, и александрийский ангел с крестом покачивался в зыбком февральском мареве прямо на уровне Севиных глаз, грозя ему и небу распальцованной пятерней, как "бык" на рынке.

- Красиво, а? - Клим уселся на самый край карниза и свесил ноги в шестиэтажную пустоту. - Садись, Всеволод. Подождем до семи, коли уж пришли. Авось подъедет наша вира-майна, если еще не совсем пьяная.

- Как тебе не страшно? - удивился Сева, пристраиваясь на балке в полуметре от края. - Сел бы ты подальше, Клим, ей-богу. Кирпич тут ветхий, еще поедет…

Клим кивнул и коротко хохотнул.

- Вот-вот. И никаких проблем. Кирпич поедет, и… - он качнулся туда-сюда, словно проверяя стенку на прочность.

Сева услышал легкий хруст и скорее почувствовал, чем увидел, как зазмеиласть трещина, как стронулся с места и пополз в пропасть здоровенный кусок карниза. А Клим, Клим, обычно столь ловкий и быстрый в реакциях, просто сидел, не шевелясь, будто окаменев, будто превратившись в статую, похожую на те, что светились в небольшом отдалении на крыше Зимнего дворца.