Поближе она подошла только тогда, когда через проходную стали поодиночке и по двое, по трое выходить водители такси, окончившие работу. Стараясь держаться не на виду, она пытливо и быстро оглядывала лица всех выходивших, мучительно пытаясь угадать то, что ей было нужно.
Множество лиц она проверила острым, настороженным взглядом. Лица были обыкновенные, разные, будничные, во всяком случае не потрясенные, не взволнованные... нет, нет, ничего не случилось сегодня. Все было спокойно. Ведь все они успели поговорить друг с другом, обменяться новостями. Все знали все, что случилось или не случилось за ночь...
Теперь ей нужно было дождаться кого-нибудь из знакомых диспетчеров, узнать, все ли машины до одной вернулись на базу (как говорили в войну про самолеты).
Когда однажды на линии случилась авария, она, не сходя с места, прождала целое утро, пока не притащили на буксире поврежденную машину. И ушла, только своими глазами убедившись, что водитель сам сидит за рулем, живой. И злой как черт.
- И все она ходит и ходит! Ну что ты с ней поделаешь.
- Где ты видишь? С ума сошла! Уж она не мужа ли ждет?
- Да вон, стоит... кто его знает чего? Подойдем, поздороваемся... Галя, смотри, тебя снегом занесло, стряхни-ка с воротника. Ну, дай я, перчаткой.
Старый таксист Морокин снял с руки перчатку и аккуратно обмахнул ею снег с узкого мехового воротничка ее пальто.
- Ты иди домой, Галя, простынешь. Все в порядке, все вернулись.
- А разве вы можете знать?.. Нет, теперь уж недолго. Сегодня Ермолаева дежурит?
- Она вчера дежурила.
- Да? Вот видите... а я думала, что вчера это сегодня. Путаюсь иногда.
Не договорив, она повернулась и медленно пошла навстречу ветру, не замечая снега, садившегося ей на лицо.
Первое время ее пробовали уговаривать опомниться, даже уводили до остановки троллейбуса, она никогда не спорила, даже благодарила, чтоб отделаться, и неизменно возвращалась обратно на свое место. Потом привыкли к тому, что она все прохаживается и всматривается в лица, здоровались с ней, нерешительно советовали хоть не задерживаться слишком долго, потому что нынче морозно.
Три недели прошло, пошла четвертая, а она не пропустила ни одного утра. И все эти ранние, мутные утра были похожи одно на другое. Она опять, дойдя до угла, тревожно быстро поворачивалась, уже в страхе, что упустила что-то, что произошло у нее за спиной в эту секунду И опять ходила, ходила...
Водителей было очень много, и, конечно, не все ее знали, и многие из тех, кто проходили мимо, даже и не замечали ее вовсе.
Два молодых парня выскочили из проходной первыми, видно, спешили куда-то. Вприпрыжку от мороза, они бежали к остановке троллейбуса, живо о чем-то переговариваясь. Они пробежали мимо, а Галя остановилась на месте, все еще продолжая видеть их лица перед собой, рассматривала их, стараясь понять, что в них было такого странного? Мальчишки, дураки, им все нипочем. Все новые и новые лица проходили перед ней, молодые и немолодые, мужские и женские, усталые и свежие, угрюмые и веселые, и на всех них ей видно было что-то новое, тревожное. Она видела то, чего другие могли бы и не заметить. На нее надвигался, сжимал ее страх. Что-то опять все-таки произошло, случилось. Она вдруг поняла, что именно этого-то она и ждала с ужасом, ради этого каждое утро и ходила... Значит, опять это случилось! Ее уже бил озноб, но она этого не замечала, ей хотелось убежать, чтоб ничего не узнать, но она не далась бы, если б ее попробовали силой увести отсюда. Вся ее пронзительная наблюдательность ее покинула. Она отупела до того, что не сразу почувствовала, а потом поняла, что ее трясет за плечи Кира Калачева, знакомая, лучший водитель такси. Лицо у нее грубое, глазки смотрят сердито. До чего маленькие черные глазки... наверное, у нее потому, что на лице больше места не осталось от щек. Пухлые, нет, совсем не пухлые, они крепкие, как яблоки, только занимают очень много места на лице. Она что-то все время говорит. Кажется, уговаривает, как все ее всегда уговаривали.
- Ну, пошли, пошли... Пойдем! - нетерпеливо долбила Калачева и опять потрясла ее за плечи.
- Нет, я подожду, мне надо...
- Галька, ты опомнишься или нет? Я тебя, ей-богу, стукну. Пошли, тебе говорят. Очухайся. Чего это с тобой!
- Они что-то знают, - потихоньку, косясь на прохожих, шепнула Галя. - Опять кого-то? Да?
- Галусенька, ты меня слышишь? Тогда слушай: их взяли! Убийц! Убийц поймали... Которые Костю и другого убили. Взяли их. Больше их не будет. Поняла?
Споткнувшись на пороге проходной, выскочил на улицу таксист Сорокин, огляделся по сторонам и подбежал к Гале с Калачевой.
- Сказала ей?.. Слыхала? Галя, ты это понимаешь? Крышка. Их сегодня ночью взяли!
- Н-нет... - запинаясь, безуспешно стараясь сосредоточиться и понять, выговорила Галя. - Откуда это могут знать... Я еще подожду... А все машины вернулись, правда?
- Нет, голубушка, не все. Одну Инспектор в сугроб перевернул.
- Какой инспектор?
- Это секретный вопрос. Он таксистом ездил. Они его хотели... того. Вот их и схватили.
Она послушно дала себя увести в ближнюю шоферскую кафе-столовую. Там было еще закрыто. На стук отперла и нехотя впустила их знакомая сонная буфетчица, на ходу подвязывавшая служебный белый фартук.
Втроем они уселись за холодный столик и стали ждать.
- Ну, вам чего? Посетители! - крикнула буфетчица из-за занавески. - Чего вам невтерпеж!
- Горячего кофе, свежей сдобы и с приправой.
- Только коньяк, имейте в виду.
- Имей совесть, на какого черта мне коньяк?
- Пей голый свой кофий.
- Кла-ава! - с горьким упреком, с горестным изумлением протянул Сорокин.
- Вот тебе и Клава! - буфетчица поставила перед ними по чашке черного кофе и три сдобы на маленькой тарелочке. - Так коньяк будете?
- Им, - Сорокин показал ей на Галю и Калачеву.
Калачева спокойно показала на Галю:
- Ей.
Буфетчица принесла на подносе одну рюмку коньяку, Калачева вылила ее в кофе Гале. Никто и не думал притрагиваться к кофе.
- Вон они где! - с улицы ворвался, ежась и потирая руки, новый таксист. Он подсел четвертым к столику, поманил всех пальцем, чтоб нагнулись, и когда головы сдвинулись, еле удерживая возбуждение, таинственно сдерживая до хрипоты голос, заговорил: - Все уже известно, ребята узнали в точности как было. Всего бандитов было четверо, да нарвались они на Инспектора... а Инспектор этот с нашего парка машину брал и все ездил, понимаешь, свою башку подставлял под удар, ну, они все разом на него набросились, а он приемы знает, одного прямо выбросил из машины, тот на коленях так и остался стоять на проезжей части, другого через плечо, остальных головами: бяк! - друг об дружку, тут их всех голыми руками, как апельсины с дерева, побрали, правда, самого его в "Скорую помощь" отправили.
- Поймали? Верно говоришь, этих самых поймали? - громко ахнула буфетчица из-за прилавка.
- Этих самых.
- Ну, ребята, пропадай все пропадом! Ну, ребята, что же вы сидите молчите!
Она похватала со стола чашки и принесла их через минуту обратно. В них было по-прежнему черно от кофе.
- Пейте разом, я унесу.
- Вот это кофий, - сказал Сорокин и, откинувшись на спинку, закурил.
- Ну, доложу я вам, братики, - мечтательно сказала Калачева, - первого милиционера, какой меня остановит штрафовать, я поцелую! Поцелую!
Все смотрели на Галю, она, удерживаясь, чтоб не морщиться, допила свой кофе с рюмкой коньяку и ничего не почувствовала. Ей хотелось спрятаться куда-нибудь и остаться одной, чтобы понять, что, собственно, изменилось для нее самой. Ведь ничего измениться не могло, а все-таки что-то вдруг совсем изменилось.
Вот все смотрят на нее и как будто чего-то ожидают. Почему Калачева, Сорокин торопились ее отыскать, поскорей ей рассказать. Вид у них был торжествующий, точно они несли ей радостную весть. Как будто какая-то весть для нее могла быть радостной. Все их поведение по отношению к ней казалось нелепым, но на самом деле нелепости не было, и она это понимала. Ей казалось даже, что хорошо бы было их поблагодарить...
- Ну, Галя, как ты теперь... будешь?.. - неуклюже спросил Сорокин. Вопрос был чудовищно бестактным. Во всякое другое время, но, оказывается, сейчас можно было все. И он смотрел на нее с нежностью. Можно подумать, что он радовался за нее, хотя это опять-таки было нелепо.
- Она у нас молодец, - сказала Калачева, потянулась и поцеловала Галю в щеку.
Галя чувствовала себя так, как будто она маленькая, а вокруг нее взрослые, и все почему-то ее любят и чего-то ждут.
- Мне холодно, - сказала она Калачевой. - Кажется, я чтой-то озябла.
...После того первого захода, когда, по собственному его выражению, он освоил из маминых фондов две сотняги, Андрей терпеливо прослушал до самого конца полный ролик звукозаписи "маминого самовыражения".
Если б она что-нибудь упустила, он мог бы ей подсказать: "А теперь пора о том, что ты живешь только ради детей, а тебе самой ничего не надо!" - или: "У тебя было одно только платье и резиновые тапочки в Зинкины годы". Он наизусть знал весь ролик до конца и выслушивал производимые им звуки с приличным видом сочувственного внимания, стараясь ни разу не зевнуть.