И тут вдруг Иванов быстрым кошачьим движением сунул руку за борт пиджака под пальто, но тут же с натужным, нутряным стоном выдернул ее обратно и упал на колени.
Двое других - шофер и женственный юноша - не оказали никакого сопротивления, только что-то быстро говорили, даже когда на снегу уже валялись вытряхнутые из их карманов обрезок железного прута и сразу же свившаяся кольцами блестящая струна.
Случайное такси, порожняком возвращавшееся в парк, едва не выскочило на тротуар, так загляделся водитель на эту ярко освещенную картинку, возникшую перед ним в темном глухом переулке на далекой окраине.
- Нет, нет! По сто! И крышка! - решительно скомандовал Дымков официантке и ладонью сделал движение над рюмкой, как будто отсекая льющуюся в нее струю.
- Еще пятьсот, - упрямо повторил Андрей.
- По сто грамм!
Официантка не в первый раз слышала подобные препирательства.
- Ну так как же? Двести или графинчик? - потом она улыбнулась Андрею, но послушалась Дымкова. Так ей показалось спокойнее.
- Чивой-то ты уж больно завихряешься. Гдей-то тебя заклинило, и ты никак с мертвой точки не сдвинешься.
- Я сейчас ей позвоню.
- Тогда уж лучше выпей. Из трактира звонить? Какой разговор может образоваться, когда на нее из трубки сразу сивухой понесет?
- Чего же ты мне не даешь выпить?
- Я за тебя перед твоей сестрой отвечаю. - Дымков сделал строгое лицо, надулся и постучал пальцем по краю столика. Оба расхохотались.
- Вот и женись на ней. За нее и отвечай!
- За нее? Пожалуй, не возьмусь.
- Махнуть бы опять куда-нибудь в плавание! Годика чтобы на три, а?
- Нечего тебе махать.
- Это еще почему? Что я, хуже других?
- И сам знаешь, что не пойдешь. Зачем тебе понесет? Я вот пойду. И с легким сердцем. Профессия у меня - море. А ты как? В виде любителя? Это глупость - любительничать.
- Я пойду позвоню. Пан или пропал.
- Бутан или пропан. Будешь болван, если позвонишь.
- Мне надоело мучиться, если хочешь знать.
- Мучение твое в тебе сидит, а не в ней. Пожалуйста, я тебе объясню, если сумею. Ты слушать можешь? Можешь. Так. Может быть, вы даже помиритесь. Ты надаваешь ей самых приятных клятв, - это я не знаю, я не составитель телескопов! Но лучше бы для вас обоих - пускай бы ничего этого не было.
- Это почему такой телескоп, папаша? Откуда такой идиотский прогноз? Ты не знаешь, что во мне делается! С ней я совсем другой человек, понял ты, мудрило-мученик?
- Нет, ты тот самый, никакой ты не другой. Да ты вот сейчас на этом месте топтался в виде танцевания с посторонней бабкой.
- С рыжей? Да я уже и забыл! Нашел тоже! Или она не рыжая? Ну и что, ну, станцевал?
- Да совершенно ничего... Все пляшут, все смотрят и тискаются, все... Однако у тебя, брат, подход... ну, как объяснить? Вроде как у людоеда. Он встретит человека и сейчас прикидывает, сколько из того говядины получится. Так ты не с точки говядины, а с кобелячьей точки. Ни одну не пропустишь, взвесишь, определишь сорт, годится ли, и так далее...
- Как будто ты сам...
- Верно - правильно. Ничего тут нет. Да только ты весь тут, тебе уже не остановиться.
- Ты что-нибудь знаешь? Узнал?
- Откуда?
- Может, от Зинки? Хотя она, по-моему, ничего определенного сама не знает. Но догадливая, гадючка... Нет, ты ничего не можешь знать... Предположим, ты определил кое-что... Отчего же я тогда мучаюсь, если я такой, как ты меня изображаешь? Притворяюсь я, что ли?
- Так ты же хороший очень парень. Стал бы я с тобой водиться в противном случае. Вот от этого и мучаешься. Чего тебе притворяться? Передо мной-то? Я сам вижу, говорю тебе: лучше обрежь... Не годитесь вы в пару. Где ты меряешь километрами - она сантиметрами, где ты метрами - она миллиметрами. Счет у вас разный.
- А вот я позвоню.
- Не держу. Может, и лучше.
Твердой походкой, пробираясь зигзагами между шумных столиков второсортного ресторана, он добрался до вестибюля к автомату.
- Да, да! - очень быстро, видимо наготове, дожидавшаяся звонка, ответила Юлия.
- Ты мне разрешила звонить. Ничего, а? - совсем трезвым голосом произнес Андрей и вдруг представил себе Юлию у телефона и улыбнулся от нежности. Она молчала. - Мне очень плохо, Юленька.
- Что-нибудь случилось?
- Ты считаешь меня негодяем. Это твое право... А ты думаешь, негодяям хорошо живется на свете? Нет, им очень плохо. Очень, очень...
Ему вдруг так жалко стало себя, что защипало в носу от слез, подступивших к глазам. Что-то сдвинулось и замутилось в его сознании, он спутался и выговорил совершенно нелепое:
- Ты долго еще будешь меня мучить!.. - почти тут же понял, что сказал что-то не то, но было уже поздно.
- Не надо, пожалуйста, ко мне звонить, когда ты выпил.
Он стоял с мертвой трубкой в руке и, медленно поворачивая голову, с отвращением разглядывал жалкие затертые украшеньица дешевого вестибюльчика, не совсем понимая, как это он сюда попал.
Пока он говорил по телефону, Дымков быстро расплатился, освободил столик и уже с любезным поклоном пустил парочку, ожидавшую очереди.
- Надевай пальто. Надо уходить. Я сжег наши корабли. Сдал столик.
Время еще было раннее, когда Андрей распрощался с Дымковым, отдал ему свою часть ресторанного счета и обнаружил, что денег у него один рубль с мелочью, что он недопил и что он глубоко оскорбленный, непонятый и несчастный человек.
Без отвращения он подумать не мог, чтобы вернуться на дачу, ужинать, ложиться спать. Вообще, кажется, он сейчас ни о чем не мог думать без отвращения. Но из всего, внушавшего ему отвращение, самым близким был городской дом, где последнее время жил в одиночестве отец.
Отец очень удивился его приходу и как будто не очень уверенно обрадовался.
Андрей, увидев отца, сразу вспомнил, что можно попросить у него денег. Зачем, он еще и сам не знал. Только знал, что деньги ему нужны. Без денег он чувствовал себя как без крыльев, жалким пешеходом, прохожим в толпе прохожих.
Сразу брякнуть: "дай денег", конечно, было нельзя. Они прошли в столовую.
- Ты, может, закусить хочешь?
На столе в раскрытом пакетике пергаментной бумаги лежала нарезанная ломтиками ветчина, стояла одинокая маленькая тарелочка (пачкать ради себя одного большую отец стеснялся), полупустая чашка, масло и хлеб.
Андрей подцепил ногтем ветчинный ломтик и отправил в рот, вспомнив, что, кажется, голоден.
Отец был сегодня в странном настроении, но Андрей это отметил только мельком.
- Возьми еще... Бери, не стесняйся, - сказал он в то время, как Андрей с набитым ртом еще дожевывал ветчину.
"Нет, его просто не узнать! - думал Андрей, с усилием разглядывая отца. - Тон какой-то товарищеский, и улыбается, как будто я малютка, кашку у него кушаю. С чего это он вроде раскис?"
- Ты что выпил? Ну, зачем это, брат? В твои-то годы! Нехорошо.
- А в какие хорошо? В твои?
- Ни в какие нехорошо... А у тебя что? Настроение неважное?
- Это ты точно. Неважное, в смысле омерзительное и гнусное. А так ничего.
- Я тебе чем-нибудь могу помочь? Я бы с радостью.
"Вот черт!.. Еще с радостью! Размяк, размяк! До того, что теперь у него денег попросить язык не поворачивается. Что это с ним?"
Отец точно прочел его мысли. Стеснительно хмыкнув, панибратски-бодро (что у него удивительно неестественно вышло) ляпнул:
- Может, тебе деньжонок подкинуть? - даже слова и те были не его, где-то когда-то им подслушанные, может, лет двадцать назад.
Он притащил из спальни бумажник, и Андрея неприятно царапнуло по сердцу, когда он увидел, до чего мало там денег. С гадким чувством, что обманывает простака, он взял две десятки из предложенных четырех, отметив, что в бумажнике остается всего три. И постарался сделать веселое лицо. Пускай старик воображает, что облагодетельствовал его двумя десяточками, когда он-то целился не меньше чем на сотню-другую...
Выйдя из дому, Андрей перехватил такси. Назвал дачный адрес, ожидая отказа, отнекиваний. Однако таксист без слова опрокинул рычажок счетчика, они поехали.
Минут через десять совместной езды, как бы попривыкнув друг к другу, они разговорились.
- А то один чудак меня боялся везти на дачу.
Таксист обернулся и со снисходительной усмешкой оглядел пассажира.
- Чудак!.. Он не чудак. Я сам такой чудак был. А теперь не чудак! Что ж, ничего не слыхали?
- Насчет чего? Нет, наверно, не слыхал.
- Вам-то что!.. А то, что их поймали, всю шайку. Всех!.. Стрелять к собачьей матери таких.
Он даже согласился подождать у дачи, пока Андрей наскоро добывал у мамы денег, чтобы вернуться в город с крыльями.
Анне Михайловне было приятно узнать, что отец отделался двадцаткой. И она сказала с горечью:
- Он всегда был такой!
Поужасалась, что от Андрея пахнет вином, взяла с него слово пить только дома, а не в скверных компаниях, ведь она ему никогда ничего не запрещает. Потом напомнила, что ей самой для себя ничего не нужно, она живет только ради него и ради Зины, в конце концов выдала ему двести рублей.
А когда он умчался на такси обратно в город, всплакнула от беспокойства за сына, от несправедливости своего сухаря-мужа, от воспоминания о всех жертвах, действительных и мнимых, которые она принесла ради того, чтоб свить семейное гнездо, вырастить, выхолить детей.
Потом она долго все обдумывала и наконец решила: позвонила Юлии.