Выждав минуту, Юля бодрым голосом окликнула:
- Явился? Будем пить кофе?
Инспектор сидел на корточках и обеими руками гладил лохматую мордочку собачонки, которая, зажмурясь, замерла, прижавшись к его колену. Так они здоровались при его приходе, когда никто не видел.
- Кофе? - Просто поразительно, до чего приятно, когда у тебя за спиной закрыта дверь, не надо ловить в зеркальце любого неожиданного движения на заднем сиденье, прислушиваться сквозь гул мотора к постороннему шороху, гладить дружелюбную морду шершавого приятеля и вдобавок услышать: "Кофе?" Душа отдыхает.
- Ну, брат, да ты сам не свой! - искренне изумился Дымков.
Они сидели и курили поодаль от накрытого, с пирогами и разноцветными настойками, стола и ждали, когда Зина притащит, как обещала, Юлию.
- С чего это ты вообразил?
- Твоя душа охвачена... Как правильно сказать: сметение или смятение? Сме... - похоже на сметану, а смя... на яйцо всмятку.
- Ничем моя душа не охвачена. Ни сме, ни смя. Даже едва ли она у меня есть.
- Ну, как знаешь. Я не набиваюсь. Тебе видней.
- Чего мне волноваться. Это Зинка по своему нахальству вообразила. Конечно, она и не подумает сюда приходить.
- Что-то лестница скрипит, - замер, прислушиваясь, Дымков.
Дом был очень старый, крепкий, двухэтажный сруб. Вероятно, чья-то загородная дача в древние, дореволюционные времена. Потом битком набитый жильцами жилой дом, а теперь назначенное к сносу строение, из которого уже выехали почти все жильцы, только бабка Дымкова все еще отказывалась от двухкомнатной квартиры и, хотя срок уже надвигался, упиралась и капризничала, не желая расставаться с расписной изразцовой печью. Она была к ней очень привязана. На каждом изразце плыл синий кораблик с распущенными парусами, целый флот синьковых корабликов плыл по всему зеркалу печи, и от них веяло благодатным жаром на всю комнату. Летом печка была прохладная - кораблики холодили руку, когда она их касалась. В жизни у бабки не было такой красивой печки, за которой и ухаживать было приятно, и поругать, и попрекнуть можно, если вздумает дымить. Менять ее на отопление с какими-то железными трубами ей ужасно не хотелось. Тому, кто не знал, сколько намучилась бабка Наталья за свою, без малого восьмидесятилетнюю, деревенскую, а потом поселковую жизнь от плохо сложенных печей, - ее печная привязанность, конечно, показалась бы смешной. Но Дима ее, видимо, понимал. Он даже обещал, когда начнут ломать печку, отбить двенадцать корабликов и пристроить их один к одному куда-нибудь на новой квартире. Бабка отмахивалась и злилась на такое нелепое утешение, но ей все-таки было приятно, что он ради нее может натворить глупостей, а пожалуй, и вправду приволочет за собой кораблики. Зная его характер, она верила, что он все так и сделает, и вдруг, представив себе на ненавистной новой квартире пристроенные где-нибудь в углу, где у людей бывает печь, дюжину аккуратно выложенных Димкой изразцов, втихомолку усмехалась...
Юлия все-таки пришла. Задержалась на кухне, пока Зинка знакомила ее с бабкой, затем они вместе вошли в комнату. Дымков, как хозяин, чопорно склонив голову, представился и, пропустив гостей вперед, за спиной у Юлии сделал почтительно-изумленное лицо, очень явственно округлив рот, изобразил "о!". Это означало удивление и уважительное восхищение.
Андрей этого не заметил. У него просто упало сердце, когда она вошла. Очень трудно тому, кто сам не испытал, объяснить, как это бывает, когда падает сердце: что-то в тебе обрывается - и все меняется. Только и всего. Вот была обыкновенная комната ожидания. Она вошла, и комната стала совсем другой - захватывающе интересной комнатой, где идет живая жизнь с волнением, страхом и радостью, опасностью и надеждой. Очень хорошо, что тут были Дымков с Зинкой.
Поздоровались, не зная, нужно ли протягивать друг другу руки. Протянули, и оба не почувствовали касания.
- Нет! - негодующе сказала Юлия, когда Дымков налил всем водки.
Но тут, приглаживая на голове сингапурский платочек, вошла бабка Наталья, сказала: "А ну-ка, моего пирожка!" - и, не присаживаясь, первой взялась за рюмку.
"Да, впрочем, почему же, может, так и проще будет", - подумала Юлия и выпила.
Зинка с Дымковым занялись своим каким-то непритворным разговором, как будто отстранились, так что они с Андреем остались как бы наедине.
- Спасибо, что ты все-таки пришла, - тихо сказал Андрей.
- Это все Зина... Уверяла, что это нужно...
Они еще почти ничего не сказали друг другу, но Андрей уже многое понял, просто по ее виду, по звуку ее голоса. И когда начал говорить, то совсем не то и не так, как он представлял себе заранее.
- Нет, нет! - он обращался как будто не к ней, а к самому себе, ко всему тому, что он думал до той минуты, как увидел и почувствовал Юлию. - Ничего этого не будет. Не думай, что я стану, например, оправдываться или просить, ты этого не бойся.
- Да, да, не надо, - торопливо, морщась, попросила Юлия.
- Ты вольна думать, что хочешь, только хотелось бы, чтоб ты знала. Это вот как: человек заболел смертельно опасной болезнью. Болезнь уже в нем, а он разгуливает среди людей, смеется, пьет водку, сплетничает, ходит на футбол, без очереди протискивается к прилавку, затевает что-нибудь на будущее лето, которого он вовсе и не увидит!.. Ах, нет, нет, это я сбился, ты извини, спутался. Он прекрасно знает, что в нем эта болезнь, которая переломит всю его жизнь... Он знает! И все равно по инерции, по тупой бессмысленной привычке, которая въелась в него, всосалась в него за долгие годы его пошлой привольной жизни, он продолжает еще действовать так, как будто ему не известно, что уже все, кончилась его прежняя бездумная, тупая, скотская жизнь. Это я лучшего примера не нашел, кроме как "болезнь", а это совсем другое, ты извини, я это слово скажу: это когда человек вдруг полюбил. Я ведь уже знал, что тебя люблю, но еще не понял, до меня не дошло, как изменилась моя жизнь. И вышла мерзость, потому что она была до того привычная, что я ее не замечал... Тебе трудно это слушать.
- Ничего... - голос ее был напряжен, как струна, и звучал однотонно, почти бессмысленно. - Ничего... трудно.
Зина, прислонясь спиной к натопленной печке, удерживала Дымкова, чтоб он, как-нибудь случайно обернувшись, не помешал разговору. Они давно уже были на "ты".
- Что я тебя спросить хотела?.. Ах да... - она с веселым любопытством рассматривала Дымкова, - слушай-ка, неужели тебе ни разу и не хотелось взять меня да и поцеловать?
- Тебя? Нет. - Зинка изумилась - так серьезно и твердо это прозвучало после всех шуточек. - Ты же родная сестра моего друга.
- Та-ак! - протянула Зинка почти жалобно. - Раз я его сестра... мне так и сидеть, да?..
- До некоторого предела, - сказал он уже повеселее.
- А когда он наступит, этот твой предел?
- Ну, во всяком случае я ему сначала скажу... А что это ты такие кольца носишь?
Зинка посмотрела на свой палец с толстым кольцом и пренебрежительно взмахнула кистью, точно брызги стряхнула.
- А чем тебе мое кольцо не понравилось? Хочешь, брошу!
- Первый раз, как я у вас был, на тебе три кольца были, и все золотые.
- Пф!.. Ну, я хотела поразить твое воображение, вот и напялила.
- А теперь?
- Теперь вот надела простенький серебряный перстенек. Не собираюсь вытрющиваться.
- У тебя еще много таких простеньких осталось?
- Я и этот у мамы взяла.
- Стащила?
- Еще чего. Она мне хорошие позволяет брать. С камушками.
- А ведь ты, пожалуй, не врешь, - задумчиво сказал Дымков. - Дай-ка мне твой перстень.
- Пожалуйста, не будь я сестрой моего брата, я бы тебе его совсем отдала.
Дымков отошел к окну и внимательно осмотрел кольцо.
- Так-с, получите ваш предмет обратно. Платина.
- Эксперт!.. Что ты понимаешь. Из царских полтинников сляпано.
- Это кто тебе сказал?
- Кто! Мама сказала. Ей по наследству, что ли, досталось.
- А, вот оно что! Кто же у нее был папуля, в смысле: твой дедуля, - тебе это известно?
- Ясное дело. Стрелочник. Понял? На железной дороге станция Поныри.
- В таком случае, может быть, бабуля?..
- Ну кто у стрелочников жены бывают? Стрелочница. А что ты к ним вдруг прицепился?
- Да так. К твоему сведению, стрелочники, как правило, редко позволяли себе такое хобби, чтоб скупать безделушки из платины, некогда им было, понимаешь, возни много с этими стрелками.
- Ну уж и не мама его себе купила!.. Она шеф-поваром работала. Готовит - ахнешь. Только не любит, когда ей напоминают про такой серый период ее биографии... она дальше завстоловой так и не выросла. Пока не устроилась на должность жены к нашему отцу. Ух ты, по карточкам она красивая была.
- Ну, дело не наше, сказала мамаша, а ты лучше не таскай по автобусам такой ломоть платины с дыркой.
- Вот, видали? Еще не верит. Ну, давай спорить, я тебе докажу. Платина! Ага, не хочешь спорить!..
- Ты не думай, что я что-то у тебя выклянчиваю или хочу тебе доказать. Это все у меня прошло, все уже позади, - в это время тихо и быстро спешил договорить Андрей. Он не поднимал головы, не глядел на Юлию.
А она, наклонившись в другую сторону, сидела низко согнувшись, уткнувшись локтями в колени и стиснув переплетенные пальцы. Видно было, что она, слушая его, терпит, сдерживая дыхание, как от боли, и ей очень трудно терпеть.
- Я думаю не о том, чтоб себе сделать лучше, я теперь думаю о тебе, то есть за тебя, чтоб тебе не было больше больно, обидно и плохо. Раньше мне такое в голову не могло прийти.