- Да что ты смыслишь с своим хохлацким языком? - снова накинулся на него неудержимый протопоп. - Суйся с своим эллинским языком, куда знаешь, а в наш российский язык с хохлацким не суйся! Ишь выдумочка какая: смерть сделали прачкой, портомоей… "поправ"… Эко словечко! Да вы разрежьте меня на кусочки, а я по-вашему петь не стану - срамота одна!
- Ну, и крепок же ты, протопоп, - задумчиво сказал молодой Ртищев.
- Крепонек Божиею помощию…
Морозова и Аннушка Ртищева сидели в стороне и слушали молча. Аввакум, чувствуя себя победителем, с торжествующим видом обратился к ним.
- Так-то, Михайловна, - сказал он с снисходительною улыбкою Аннушке, - слушаете нас, буесловов? Слушаете - хлебец словесный кушаете… Не о хлебе едином…
- А что, отец протопоп, разнствует хлеб с опресноком? - перебила его Аннушка.
- Вижу, Михайловна, и ты половина ляховки, - строго заметил протопоп.
Аннушка покраснела и закрыла лицо рукавом. Морозова также вспыхнула - ей стыдно стало за свою приятельницу: ей казалось, что та сделала ужасный, непростительный еретический промах.
- А ещё царских детей учат, чу, - укоризненно обратился неугомонный протопоп к старику Ртищеву, намекая на Полоцкого.
Полоцкий был задет за живое и побледнел. До сих пор он говорил тихо, голоса не возвышал, а отвечал с улыбкой, мягко, чувствуя своё превосходство и сознавая, что с ним состязается мужик, не знающий даже русской грамматики. Что ж с него и спрашивать! Но последние слова Аввакума показались для него злой выходкой. Полоцкий действительно учил царских детей, и Алексей Михайлович был им доволен, даже сам его расспрашивал о его "планидах" да о разных "комидийных действах".
- Так не тебе ли с Никитою Пустосвятом да с Лазарем поручить обучение детей пресветлого царского величества? - сказал он, сверкнув глазами.
- А хоть бы и нам! Ересям бы не научили, - огрызнулся Аввакум.
- Да вы, навежды, запятой от кавыки не отличие, "ерок" примете за "оксию", "ису" за "варию"…
- Зато смерть портомоей-прачкой не сделаем, как вы, вежды, делаете то! Сидели бы в своей Хохлатчине да вареники с галушками ели! - снова оборвал протопоп. - А то на! Лазарь, чу… Лазарь крепок в вере - он истинный учитель.
- Лазарь ругатель, а не учитель.
- Нет, учитель! Лазарь - истинный вертоградарь церковный, а не суётся царских детей портить… Вот что!
Симеон Полоцкий не вытерпел. Как он ни был сдержан, но и его, наконец, взорвало. Он вскочил и, задыхсясь, сказал:
- Да какие вы вертоградари! Вы свиньи, кои весь церковный вертоград своими пятачками изрыли.
Оба Ртищева невольно засмеялись. Старик так и покатился, даже за бока ухватился.
- Ха-ха-ха! Ну, отец протопоп, наскочил же ты на тихоню!.. Ха-ха! пятачками весь вертоград изрыли… Н-ну сказал! - говорил он, не будучи в состоянии удержаться от смеху.
Морозова и молодая Ртищева скромно потупились.
Аввакум не сразу нашёлся что отвечать - так неожиданно было нападение со стороны "тихони" Полоцкого, и притом нападение в духе самого Аввакума.
- Что ж! - бормотал он, озадаченный нечаянностью. - Ругатели-то не мы с Лазарем, а он, пёс лающий, ему же подобает уста заградить жезлом…
- Ну, и ты, отец протопоп, скор на ответ, - засмеялся молодой Ртищев, - невестке на отместку…
- Не бойся, миленькой, в карман за словом не полезу: в кармане-то пусто, так на языке густо, - самодовольно проговорил несколько опомнившийся протопоп.
- Я не с ветру говорю, - начал, в свою очередь, Симеон Полоцкий, подходя к старику Ртищеву. - Вон его друг, Лазарь, подал царю челобитную, и в ней гнилостными словесы говорит, якобы в церкви, на ектениях, поминаючи пресветлое царское величество тишайшим и кротчайшим, сим якобы ругаются ему, а "о всей палате и воинстве" он, Лазарь, в челобитной своей гнилословит, якобы здесь говорится не о здравии и спасении царя, его бояр и воинства, а о некиих каменных палатах…
- А как же! Палата - палата и есть! - снова накинулся на него Аввакум. - Палата всегда и бывает каменная!
- О, невежда протопоп! - невольно воскликнул Полоцкий. - "Палата" означает всех бояр и близких к царскому величеству особ: се есть образ грамматический и риторский, именуемый синекдохе, еже различными образы бывает, егда едино из другаго коим-либо обычаем познавается.
- Толкуй! Знаем мы ваши синекдохи…
И потом, неожиданно обратясь к Морозовой, которая не спускала глаз со спорящих и даже побледнела от волнения, Аввакум сказал:
- Видишь, Федосья Прокопьевна? они молятся какими-то синекдохами, а я молюсь моему Господу поклонами да кровавыми слезами, - и мне с ними кое общение? - яко свету со тьмою, Христу с Велиаром!
Морозова потупилась, и краска вновь разлилась по её нежному лицу.
- Ах, Дунюшка милая! - говорила она потом вечером своей сестре, Урусовой. - Как страшно они спорили! И разошлись яко пьяни…
Глава VII. ВЪЕЗД БРЮХОВЕЦКОГО В МОСКВУ
Последняя неудачная попытка Никона воротить себе им же самим брошенный высокий пост патриарха и утраченную любовь царя, а вместе с нею полную, почти автократическую власть над ним, над его боярами и над всею Россиею шибко надломила этого гранитного человека, но, однако, не сломила окончательно. Как голодный тигр, который, сквозь неплотно притворенную дверь своей железной клетки просунув лапу за добычей и получив по ней удар раскалённой железной полосы, глухо рычит, забившись в дальний угол своей тюрьмы, и силится расшатать её связи, так и Никон, изгнанный из Успенского собора, как оглашённый, как простой поп, затесавшийся не на своё место, лишённый даже посоха, чувствуя, что он получил удар от раскалённого царского скипетра прямо в сердце, силился не только расшатать основы им же самим созданной для себя тюрьмы, но тряхнуть и всею русскою землёю.
- Я тряхну ими, тряхну этими бояришками так, что они рассыплются у меня, яко лист жёлтый с осеннего древа, - часто бормотал он, ходя по пустым кельям своих монастырских покоев.
По целым дням сидел он иногда, запёршись в своей молельне, которая служила ему и библиотекой, и, постоянно роясь в книгах, писал по целым часам, глухо бормоча кому-то угрозы или обрывки из текстов священного писания. Часто исписывал он целые кучи бумаги, откидывая в сторону лист за листом: но потом на другой день, перечитывая исписанные листы, сердито тряс головою, рвал написанное и бросал в печку.
- Не то, не то, - шептал он, глядя на чернеющиеся и испепеляющиеся листы. - Кому озеро Лач, а мне горький плач… Али и я не сподобился острова Патмоса?… Нет. Не хочу! Не быть тому!
И он снова ходил по кельям, стуча посохом и поглядывая в окна, словно бы он кого-то ждал. Иногда он останавливался перед образами, беззвучно шепча молитвы, иногда со стоном повергаясь на пол и колотясь об пол головою. Но потом снова вскакивал и начинал писать до утомления.
Дни шли за днями однообразно, мучительно, медленно; но когда он начинал оглядываться назад, то невольно шептал с ужасом: "Годы прошли, яко дни… жизнь прошла яко миг… о, Владыко Всемилостиве!"…
Ежедневно посещал он службу, почти не вмешиваясь в ход богослужения, только иногда разве загремит со своего возвышения: "Не торопись! читай внятно!" - и снова опирается на посох, и снова задумывается.
Так прошло несколько месяцев. Прежде он наблюдал за всеми работами как в монастыре, так и вне его стен, а теперь, когда и весна пришла, зазеленел лес, покрылись зелёным бархатом молодых всходов поля, запели птицы, зажужжали пчёлы монастырских бортей, безумно кричали грачи в монастырской роще, - он всё оставался в кельях и, по-видимому, не находил себе места… Он ждал. Вся жизнь его, сон, бодрствование, молитва - всё для него превратилось в ожидание - ожидание острое, саднящее, горькое. Лицо его из бледного стало бледно-восковым.
Часто в город ездили его монахи и, по возвращении оттуда, непременно обязаны были заходить к нему, чтобы доложить о том, что там видели и слышали. А он, слушая эти доклады, молчал и только иногда переспрашивал или требовал пояснения того, что казалось ему неясным.