Всего за 169 руб. Купить полную версию
Маулана Задэ криво улыбнулся, как бы подтверждая, что да, не видел.
Мулла продолжал:
– Мы – хорошие пастухи своего стада. Хочешь, я тебе объясню, чем хороший пастух отличается от плохого?
– Объясни, учитель.
Али Абумухсин не обратил внимания на иронию, неуловимо мелькнувшую в интонации бывшего ученика.
– Хороший пастух заботится о своих овцах, вовремя выгоняет на пастбище, вовремя поит, а когда приходит время стрижки, правильно стрижет. Что касается пастухов плохих, то их есть два вида. Первые не удовлетворяются шерстью, которую дают им овцы, но сдирают с них и кожу. Так ведут себя глупые и алчные правители. Но есть и кое-что похуже. Есть пастухи, которым не нужны ни шерсть, ни шкура, они перерезают горло барану, чтобы просто напиться крови.
Маулана Задэ отставил чашу и оперся ладонями о колени, глядя в пол.
– Ты хочешь сказать, о учитель, что я и мои люди похожи на таких пастухов?
Мулла почувствовал, что перегнул палку.
– Видит Аллах, я не хочу, чтобы ты стал похож на такого пастуха.
В разговор вступил верховный мераб, несколько нервно перебирая четки и почесывая переносицу:
– Ты должен помнить, что разлад между нами произошел не по нашей вине, и деньги и покровительство мы тебе предлагали искренне…
– В обмен на то, чтобы я ничего не делал!
– Не так, мы хотели, чтобы ты действовал разумно, не навлекая гнев чагатайский на тех, кто еще не сделал своего выбора. Есть люди, которые живут и думают медленнее тебя.
Маулана Задэ всплеснул руками:
– Но сколько же можно ждать! Я не могу вечно зависеть от мнения людей, желающих, с одной стороны, быть сербедарами, а с другой стороны, не желающих помнить, что сербедар означает висельник. То есть человек, идущий на все, рискующий всем ради достижения благородной цели.
Джафар ибн-Харани, тяжело вздохнув, сказал:
– И от этих людей ты бросился к другим, ты свел дружбу с Абу Бекром.
– Свел.
– Но он же простой неграмотный трепальщик хлопка.
– Но при этом умный, решительный и бесстрашный человек. Его авторитет среди ремесленного люда непререкаем.
– Это-то и плохо, – пробормотал про себя верховный мераб.
Хозяин дома продолжал:
– А Хурдек и-Бухари?
– Что Хурдек и-Бухари?
– Ты не можешь не знать, что это за…
Маулана Задэ рассмеялся:
– Разбойник, обыкновенный разбойник с большой бухарской дороги. Вернее, нет, не обыкновенный, он великолепный, неуловимый, хитроумнейший разбойник. Из лука он стреляет лучше всех в Мавераннахре!
Джафар ибн-Харани недовольно поморщился:
– Но это же…
– Я еще не все о нем сказал. Прошу заметить, что стрелы свои он выпускает только в чагатаев.
– А в кого он будет их выпускать, когда чагатаев не станет? – опять себе под красный нос проговорил верховный мераб, но на этот раз Маулана Задэ отлично расслышал его слова. Удивление отразилось на его непривлекательном лице.
– Вот вас что заботит!
Сухощавый старик качнулся на месте, скрипя закостенелыми суставами.
– Не гневайтесь, верховный смотритель арыков и каналов. Не станем углубляться в будущее, это бесполезно, как и размышление о вреде, который могут принести шипы еще не выросших роз.
Али Абумухсин, лучше других видевший, насколько близко подошел разговор к обрыву ссоры, вмешался с несвойственной ему торопливостью:
– Верно, верно. Сначала надо выгнать чагатаев.
– В этом мы едины. Речь, по-моему, идет только о цене, которую придется за это уплатить, – сказал ковровщик Джавахиддин.
Маулана Задэ опять потянулся к чашке с щербетом.
– Если кто-то хочет узнать, что думаю на этот счет я, то вот что скажу: любой ценой!
Среди присутствующих преобладали люди купеческого сословия, а те, кто не были купцами, все равно отлично умели считать деньги. Для них это заявление было совершенно неприемлемым и по сути, и по форме.
– То есть как – любой ценой?
– Не понимаю, у всякой вещи есть цена…
– Так не бывает!
– Так нельзя!
Маулана Задэ эта вспышка беспредметной алчности явно забавляла.
– Я хотел сказать, что за такое дело, как изгнание чагатаев из Мавераннахра, можно заплатить сколько угодно денег, все равно сделка окажется выгодной.
Джафар ибн-Харани подлил гостю сладкого напитка:
– Твои слова выглядят слишком расплывчатыми, отвлеченными, а мы – люди земные, мы все привыкли щупать руками.
– Но ум ведь тоже на что-то дан человеку Аллахом, в его возможностях ощупать то, что не в силах ощутить самые тонкие пальцы.
– Это все слова.
– И это говоришь ты, о учитель, сам учивший меня приемам словесного убеждения?
– Учил, не скрою, и вижу, что усвоил ты многое, но не совсем правильным образом применяешь усвоенное.
Маулана Задэ развел руками:
– Послушай, сейчас мы не станем обсуждать, по скольку тысяч дирхемов каждый из достойнейших граждан Самарканда, присутствующих здесь, должен будет внести на… чтобы в конце концов сбросить ненавистное владычество. Важно, чтобы все поняли – без этого не обойтись. Воистину, это важно. – Маулана Задэ провел руками по своей редкой бороденке.
Али Абумухсин пристально смотрел на своего ученика, как бы стараясь понять, что все-таки у того на уме.
– Но цена – это не просто кошель с монетами.
Маулана Задэ ответил пристальным взглядом на пристальный взгляд.
– А что еще?
Мулла вздохнул, он собирался с силами, он был неуверен, что стоит заводить этот разговор.
– Я слушаю с вниманием и почтением, о учитель!
– Ты пришел на нашу встречу в облачении шиитского дервиша.
Маулана Задэ в подтверждение этих слов поднял колпак, лежавший рядом с коленом.
– Но ходят слухи – я буду рад, если они окажутся злонамеренными, – что и другие дервиши, не только шиитские… проще говоря, болтают, будто ты знаешься даже с марабутами.
Ни для кого из гостей сказанное не было новостью, но повергло всех в оцепенение.
– Что ты скажешь на это, Маулана Задэ?
Положив треугольный колпак на место, молодой гость медленно похлопал себя ладонями по рябым щекам.
– Скажу, что Самарканд – большой город и в базарной толпе здесь можно встретить кого угодно.
Али Абумухсин усмехнулся:
– Думаю, ты сам понимаешь, что твой ответ выглядит уклончивым.
– Понимаю. И дам другой, но уже готов к тому, что и он вам покажется не слишком прямым.
– Но тем не менее говори.
– Я всем сердцем ненавижу чагатаев.
Помощник городского казначея вытащил изо рта мундштук кальяна и сказал:
– Понимаю, из этих слов следует непременный вывод: для того чтобы чагатаев прогнать, наш гость готов пойти на союз с кем угодно, даже с марабутами.
Маулана Задэ обвел присутствующих немигающим взором.
– Хоть с самим шайтаном.
– Вот разговор о цене и закончен, – прошептал верховный мераб и опять скрипнул суставами.
Туго соображающий ковровщик Джавахиддин вмешался в разговор и забормотал, пытаясь заглянуть в глаза то хозяину дома, то помощнику казначея, то верховному мерабу:
– Но ведь я слышал, что марабуты – убийцы. Все до единого. И еще я слышал, что они водили дружбу с самим Старцем Горы.
– Вы правы, благородный Джавахиддин, – улыбнулся Маулана Задэ, – но Старца Горы монголы давно повесили за ноги, а его ассасинов рассеяли. Марабуты, весь их таинственный орден, дико ненавидят всех монголов, хоть чагатаев, хоть ордынцев, не будем же это ставить им в вину.
Абсолютное молчание было ответом на эти слова.