- Новую, грит, жизнь строить надо! А сила-то где? Капиталы-то откуль возьмешь?..
- Землю по-новому, видал ты, обхаживать надо!.. А ежли у меня лошадь одна, да и та еле ходит - как я буду с ею землю грызть? Зубам?!
- Наворотил много, что и говорить, да только чьим горбом все это?
- Трескон!.. У оецких вот еще о прошлом годе завелся этот самый трескон, а что толку вышло? Ни хрена!
Мужики, согласные между собою, ожесточенно спорят. Они спорят с тем, ушедшим, невидимым, и распаляют в себе спящую страсть.
Афанасий ковыляет от своего места, втирается к спорящим мужикам.
- Кирпичитесь!? Ну, глядишь, хозяева, загнет он ешо какую-на-будь хреновину на сходке, опосля обеда. Заведет горлопанов, трещать у вас головы будут! Он - начальства ловкая!.. Покорёжит вас, ей-бо!..
- Молчи ты, Афанасий! - отмахивается председатель. - Тут дела умственные, а ты торболо свое распустил! Заткнись!
Мужики возбужденно расходятся.
У порога:
- И к чему ешо Ксенку приплетает? Ежли она с партизанами путалась, так ее под божничку ставить, али как?
- Чистое беспокойство теперь пойдет.
- Корёжит вас?! - хихикает Афанасий и косолапо топчется у дверей. - Забрал под самое сердце!?
24.
Павел Ефимыч сидит за столом; Ксения и крёстная хлопочут возле него, угощают.
- Да ты не хлопочи, Ксения, - смеется Павел Ефимыч. - Меня угощать не надо, я, как волк, голодный - все съем.
- Кушайте на здоровье! - кланяется Арина Васильевна. - У нас убоинки только нету. Кушайте яишенку!
- Ладно! все съем!
Ксения прячется за самоваром и брякает чашками. Она, крадучись, вглядывается в гостя - жадно и упорно.
Павел Ефимыч ест скоро, с хрустом, весело, - видно и впрямь голоден. И пока ест - не томит расспросами.
Крёстная отходит от стола, прислушивается к чему-то и тревожно говорит:
- Кажись, Павел приехал с дровам...
Ксения выпрямляется, оборачивается к двери, ждет. В сенях мягко топочут шаги. Срывом, широко и по-хозяйски открывается дверь. С запахом снега, морозца и сосны входит Павел. Сбрасывает на лавку у двери трепаную плешивую доху, оглядывает стол, за столом человека, раздевается. Раздеваясь, издали здоровается:
- Здравствуйте!
- Ну, вот и хозяин! - Здорово! - отвечает Павел Ефимыч, пристально вглядываясь в вошедшего.
- Проходи к столу, - говорит Ксения, - грейся чаем... Это - знакомый мой, Пал Ефимыч. Проведать заехал.
Павел подходит к столу, протягивает руку гостю. Садится, придвигает к себе чашку, берется за хлеб.
Настороженно замирает молчание.
Не разрывая этого молчания, Павел Ефимыч спокойно и деловито разглядывает Павла. Но усмотрев в нем что-то неожиданное, он теряет на мгновение спокойствие и озабоченно и недоуменно взглядывает на Ксению. Ксения снова прячется за самовар; застыла, молчит.
Павел быстро выпивает чашку чая и вылезает из-за стола.
- Ты пошто мало? - удивляется Ксения.
Павел Ефимыч вслушивается в тихие ласковые звуки Ксеньиного голоса и следит дальше за Павлом.
- Не хочу больше, - сухо отвечает Павел. - Пойду складаю дрова.
- Да погодил бы ты, Павел! - вмешивается крёстная, - не горит. Посиди, с гостем поговори. Они с Ксеной войну вместе воевали.
Павел останавливается и встречается взглядом с гостем. И гость, отмечая мимолетное смятенье его, неуловимую растерянность, не сводя взгляда своего с его лица, охотно и просто поясняет слова крёстной:
- Отрядом я командовал. Партизанским. Коврижкин я...
- Коврижкин? - переспрашивает Павел, и растерянность множится в нем.
- Слыхали разве про такого? - улыбается Павел Ефимыч.
- Случалось...
Ответ Павла скуп, в голосе напряжение: нет обычной ясности и чистоты в нем.
Словно не замечая этого напряжения, гость, Павел Ефимыч, открыто и широко ухмыляется. Выходит из-за стола, ближе подходит к Павлу, который еще не ушел во двор к лошади, к дровам. Разжигая ухмылку свою в широкую улыбку, Павел Ефимыч кивает головой:
- Да. Это, конечно. Про меня в те годы многие слыхивали... Особенно которые на линии были, около Канска...
- Я там не бывал! Я около Канска не был! - поспешно опровергает Павел. И эта поспешность сразу всхлестывает его, сразу самого же смущает: от досады, от смущения, от неожиданности красные пятна прожигаются на его щеках, красные тени ложатся на уши.
- Это ничего не доказывает, что не был... - не сгоняя усмешки с лица, спорит Павел Ефимыч. - Все может быть... Можно и не бывать там, да про все знать... Это, конечно, пустяк...
Они стоят рядом, один против другого. Один - улыбаясь, но улыбка его не властна над глазами: глаза сосредоточены и упорны. Другой - без улыбки и также сосредоточен и упорен его взгляд; но губы сжаты, чтоб не вздрогнуть.
Они стоят один против другого и чего-то ждут. И это ожидание захватывает Ксению, которая тоже встает и выходит из-за стола. Это ожидание томит ее, она порывисто поворачивается к Павлу Ефимычу. Но не успевает ничего сказать. Павел Ефимыч окончательно сгоняет с лица остатки усмешки и сурово говорит:
- Вот что... Ты, Ксения, и вы, тетушка, выйдите-ка куда-нибудь... Будет у меня разговор с этим гражданином... Разговор деловой и строчный...
Арина Васильевна кидается к полушали своей, к шубе. Ксения переводит дыхание, бледнеет. И снова не успевает она спросить, не успевает сказать. Павел треплет беспокойными пальцами пояс и глухо спрашивает:
- Зачем? Им зачем выходить? Я не скрываюсь... Действительно, был я тогда у белых... Я за это в концлагере и в домзаке отсидел... У меня на это документы есть... Женщинам не нужно уходить... Я при них все про себя рассказать могу... Я не беглый...
Ксения переводит дух. Теплеет лицо ее, к которому снова прилила кровь.
- Пошто, Пал Ефимыч, мотаешь мужика? - с горечью спрашивает она. - Пошто?
Гость, Павел Ефимыч, морщит лоб. У гостя не светлеет лицо.
- Документы, - говорит он. - Я погляжу... Документам в этом случае проверку непременно сделать надо... Но, кроме документов, не в этом дело...
Поворачиваясь к Ксении и охватывая ее горячим и вопрошающим взглядом, он повторяет громче, настойчивей:
- Не в этом дело!
Ксения молчит. Ксения молча спрашивает. Тогда гость, Павел Ефимыч, протягивает руку в ее сторону и, почти касаясь ее лица, ее обезображенного, изуродованного глаза темным и крепким закорузлым пальцем, кричит:
- А это?.. а это забыла?.. Забыла откуда это?!
- Осподи!.. К чему это ты? - охает Ксения и вздрагивающей рукою опирается о стол.
- А к тому, что бабья у тебя память, Ксения... Вот к чему... Он, думаешь, кто? Кто? - и черный, крепкий, закорузлый палец обращается, грозя и указуя, на Павла. - Он - белогвардеец!.. Он на линии был с теми, супротив которых мы бились. Я таких сразу, за тыщу верст чую! Он нашу кровь проливал... Ежли копнуться, так, может, и в твоей крови, в твоей обиде он повинен!.. Вот он кто!.. А ты приветила его, незнаемого привечаешь... Обманом он к тебе пришел!..
- Я не обманом! - горит лицо у Павла и вздрагивают жилы на висках: - Я тебя, Ксения, не обманывал... Я пред тобою, женщина, не виновен!..
- Осподи! - вздрагивает Ксения и беспомощно озирается: - Што же это такое?
- Я хотел тебе про все рассказать, - продолжает Павел и слегка придвигается к Ксении. - Ты сама останавливала меня... Не обманывал я тебя...
- Не обманывал он меня, - сквозь слезы подтверждает Ксения.
Обретая силу в этих тихих и решительных словах, Павел встряхивает головой:
- А что я с белыми был, так за это я уже свое наказание получил... Теперь я вольный человек, чистый.
Павел Ефимович Коврижкин, бывший партизанский командир, слушает, вслушивается в слова, произносимые Палом, работником, хозяином, бывшим белым. Павел Ефимыч вглядывается в его лицо, обретающее уверенность и смелость. Потом глядит на женщину, теребит ухо и, когда теребит его, приоткрывает верхнюю губу, обнажает желтоватые крепкие зубы, и кажется, что усмехается он злой и жестокой усмешкой. Но Павел Ефимыч не усмехается. Сурово его лицо, хмурятся брови. В глазах непримиримость.
- Наказание, которое ты, гражданин, перетерпел, это одно... Это еще мало для того, чтоб чистым считаться... Это с тебя рабоче-крестьянская власть взыскала. И, может, мало взыскала... А с партизанами тебе вместе быть не полагается. Места тебе возле них нет!.. У Ксении, у Коненкиной, кто глаз с надругательством выхлестнул? Кто над долей ее галился - твои товарищи, такие же проклятые белые гнусы! И ежели рабоче-крестьянская власть пощадила тебя, ежли миновала тебя стенка, так где же у тебя стыд-то, где твоя совесть, что со всем нахальством своим приходишь ты и берешь себе в жены честную и верную женщину, которая с партизанами кровь и пот делила?..
Слова Коврижкина, Павла Ефимовича, бывшего партизанского командира, падают тяжко и разяще. Холодом окованы Арина Васильевна, Павел. Застыла и ждет, и порывается к чему-то Ксения. Она поднимает руку, правую, словно отстраняя что-то от себя, и, выждав передых в речи Коврижкина, ломающимся, грудным, молодым голосом кричит:
- Стой!.. Обожди!.. Обожди, Пал Ефимыч!.. Моя обида, моя доля!.. Моему сердцу кипеть за нее!.. Не виновен Павел, мой муж!.. Ни в чем предо мной не виновен!..