Яльмар Сёдерберг - Серьёзная игра стр 20.

- Лидия?..

Потом она спросила:

- Ты любишь свою жену?

После минутного раздумья он ответил:

- Я люблю ее на лютеранский манер.

- А как это?

- О, не все ли равно…

Оба молча прихлебывали чай. Он думал: та ли она, что прежде? Та ли самая Лидия, которую я целовал тогда в сиреневой беседке? Но все эти десять лет?.. Люблю ли я ее, могу ли любить - после того как она отдала себя этому чужому мужчине, а может быть, и не ему одному?.,

Он сказал:

- Лидия. Помнишь ты тот день, десять лет назад, в кабинете у Торстена Хедмана?..

- Да, я помню… Смутно, правда. Но я помню.

- Помнишь ты, как я тебя о чем-то спросил и что ты на это ответила?

- Да… Нет, я не помню!

- Я спросил тебя о чем-то. Я попросил тебя о чем-то. А ты ответила: "Я бы хотела. Но я боюсь".

На губах ее заиграла неясная усмешка.

- Правда, я так сказала?

- Да.

- Вот как… Да-да, тогда я так сказала…

Он удержался было, но все-таки спросил:

- Может быть, с тех нор ты сделалась смелей?

Он старался поймать ее взгляд, но она глядела прямо перед собой в полутемную залу, все с той же неясной усмешкой на губах.

- Может быть, - ответила она.

И у него перепуганно, страстно заколотилось сердце. Он молчал. Она молчала тоже.

- Скажи мне, пожалуйста, одну вещь, - потом сказала она. - Где находится Тауницкое озеро?

- Тауницкое озеро?

Названье показалось ему странно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он слышал или читал его.

- Нет, - признался он наконец. - Я не знаю… Но, верно, где-то в Германии или Швейцарии. А к чему тебе? Ты думаешь туда поехать?

- О, я бы хотела, - ответила она. - Если б только узнать - где оно!

- Но разве это так трудно?

- Боюсь, что очень трудно, - сказала она. - Сегодня ночью я не спала, я лежала и думала про одно место из Ибсеновой драмы "Когда мы, мертвые, пробуждаемся". И все время, все время у меня звенело в ушах: "Дивная, дивная была жизнь на Тауницком озере!" И я подумала: верно, такого озера нет на свете. И, верно, в этом-то вся прелесть.

- А, вот как… Что ж, я думаю, ты права. Такое озеро нелегко отыскать на карте.

Оба притихли.

Потом она прошептала, казалось, и не заботясь о том, чтобы он расслышал:

- Но один-то раз, один-единственный раз можно попробовать отыскать его, свое Тауницкое озеро…

Он молча погладил ее руку.

- Лидия, милая, - бормотал он, - Лидия, Лидия… - Потом он спросил: - Как тебе живется с твоим мужем?

- Очень хорошо, - ответила она. И, чуть надменно улыбнувшись, она добавила: - общество его так полезно. Он так много знает и умеет.

- И ведь у вас было грандиозное свадебное путешествие?

- Да. Копенгаген, Гамбург, Бремен, Голландия, Бельгия, Париж! Ривьера, Милан, Флоренция, Рим! И потом от Бриндизи к Египетским пирамидам. Три тысячелетия, или четыре, или шесть - забыла - смотрели с пирамид на бедную Лидию Стилле. Ну, а потом обратно через Венецию, Вену, Прагу, Дрезден, Берлин и Треллеборг…

- До Тауницкого озера, однако, вы так и не добрались?

- Нет, там мы не побывали. В Бедекере оно не указано.

Теперь, кроме них, в зале никого не было. Засидевшиеся за завтраком двое господ ушли.

За окнами плыл заупокойный звон.

Он все еще держал ее левую руку в своей правой.

Он поднес ее к лицу и разглядывал перстенек со смарагдом.

- Красивое кольцо, - сказал он.

- Да. Маркус мне его подарил, когда я дала ему согласие.

Он секунду помедлил, потом сказал:

- Он был, выходит, так убежден в твоем согласии, что заранее припас дорогое кольцо?

- Нет, оно у него было еще прежде. Он рассказал мне целую романтическую историю, и она произвела на меня впечатление - тогда… Он любил одну девушку, давно, двадцать или тридцать лет назад, и для нее-то он купил это кольцо. Но он не успел ей его подарить, она его обманула. И он взял с меня клятву, что, если я когда обману его, я уже не буду носить кольца.

- И ты держишь клятву?..

Она смотрела прямо перед собой и не отвечала. Потом она сказала:

- Мне бы так хотелось рассказать тебе немного о моей жизни. Не теперь. Потом. Когда-нибудь. Или нет, я тебе напишу. У нас в Шернвике зимой такие длинные вечера. Вот я и сяду как-нибудь и напишу тебе. А ты не отвечай, это нельзя. Он такой ревнивый, и он следит за каждым моим письмом. Он их не вскрывает, нет, и не требует, чтобы я ему их читала. Но он за ними следит.

- Так ли хорошо тебе с твоим мужем, Лидия?..

- Бывает, - сказала она, - что мы заговариваем о разводе - зимой в Шернвике такие длинные вечера! Но всегда мы разговариваем об этом спокойно, деловито. И кончается все тем, что я остаюсь. Он умеет убеждать, мне его не переспорить. И он отец моей дочери. И у него деньги, понимаешь, деньги.

Он провел ее ладонью по своим глазам. Никто их не видел.

Вошли двое - уже обедать - и сели неподалеку. Он вынул из кармана блокнот, достал оттуда вдвое сложенный рисунок и положил перед ней на стол.

- Помнишь? - спросил он. Она тихонько кивнула.

- Спасибо, что хранишь…

- Много лет я носил его с собой, в блокноте.

Она перевернула листок и прочла свою выцветшую надпись и под ней четыре его строчки и потом долго сидела, молча глядя в пустоту.

- Но ты ведь добилась того, чего хотела, - сказал он. - Ты вырвалась далеко, вырвалась прочь. Или тебя тянет еще дальше?

Она не ответила, она только шепотом повторила последние слова его стихов:

Осеннею давней порой…

- Когда ты написал это? - спросила она.

- Несколько лет назад. Кажется, почти тотчас после женитьбы.

Она все думала, думала.

- Нет, - вдруг ответила она на его вопрос, - нет, меня не тянет еще дальше. Теперь бы я иначе написала. Я бы написала так: "Я хочу домой, хочу домой, к себе домой!" Но я уже не понимаю, где он, мой дом. Не понимаю, где я была бы дома. Знаешь, я как будто потеряла самое себя. Знаешь, я как будто запродала свою душу. Но и прелесть-то была немалая; он ведь повел меня на высокую гору и показал мне все царства мира и славу их! И вот я предмет роскоши в прекрасном хозяйстве богатого старика! Теперь-то я знаю, какая правда в тех стихах: годами не искупишь часа… Ох, Арвид, Арвид, и отчего нам такая ранняя осень. Ведь мы же еще молоды!

Он взял рисунок и вложил его обратно в блокнот.

- Да, - сказал он. - Для осени рано.

Зала понемногу наполнялась и уже горела всеми огнями. Арвид подозвал официанта и расплатился. Но они еще остались.

- Для осени рано, - проговорил он. - Но ведь нам самим решать, смириться ли с осенью или еще поглядеть на летние дни…

Она смотрела на него. Глаза ее расширились: "Ты любишь меня, еще любишь? Неужели же, неужели ты еще любишь меня?"

Он не мог оторвать глаз от ее лица.

- Никогда, никогда в жизни, никогда я не смогу любить никого, кроме тебя.

Она вдруг побледнела, и лицо ее осветилось бледностью.

- Правда? - спросила она.

У него так стучало сердце, что он не смог ответить. К горлу подступил комок, давнишний комок. Десять лет с ним такого не было.

Но оба спокойно и чинно, словно два манекена, застыло глядели прямо перед собой, в пустоту.

- Не хватало только, - услышал он, как сквозь сон, ее шепот, - не хватало только, чтобы вся моя жизнь прошла, а я бы так и не была твоя!

И, как сквозь сон, он увидел, что она тихонько сняла с пальца перстенек со смарагдом и положила в сумочку.

- Пойдем, - шепнула она.

Он вдруг очнулся.

- Нет, нет, - сказал он. - Нельзя. Нельзя нам идти вместе по лестнице и по коридору. Какой твой номер?

- Двенадцатый.

- В первом этаже?

- Да.

- Лучше сперва пойду я. Я поднимусь в гостиную. А ты покуда останься тут. А потом пойди к себе. Я буду стоять в дверях гостиной и увижу тебя. И когда никого рядом не будет, я пойду к тебе.

- Да, да.

Он стоял в дверях гостиной. Горничная была далеко, в другом конце коридора. Она поднялась по лестнице, она вошла к себе в номер. Она исчезла за дверью.

…Он стоял в ее комнате и повертывал ключ в замке.

- Не хватало только, - слышал он ее всхлипыванья на своей груди, - не хватало только…

А в декабрьскую мглу все падал и падал заупокойный звон.

IV
"…а меня ты люби по-язычески…"

Надежда Арвида Шернблума руководить иностранным отделом в "Национальбладет" исполнилась с нового, 1908 года, а коль скоро за ним оставался и музыкальный отдел, годовое жалованье его теперь составило пять тысяч крон. Меньшей суммой он бы и не обошелся. Помощь тестя прекратилась уже в прошедшем году, и лишь благодаря разумной бережливости Дагмар, да еще благодаря займу в банке, полученному по поручительству Донкера и Фройтигера, им удалось свести концы с концами.

Старый Якоб Рандель, однако, пока держался. Он сильно сдал, мало что оставалось от былой молодцеватости, но и сейчас еще ему случалось после славного обеда бахвалиться, будто каждому из наследников он оставит по сто тысяч, когда Всевышнему угодно будет призвать его к себе. Правда, уже через пять минут он мог сказать: черт побери, еще неделя - и я банкрот! Однако проходила неделя, и он закатывал пышный обед с министром Лундстремом в качестве главного угощенья. Министр Лундстрем, с неприязненным любопытством понаблюдав странные ребячества левого премьера, вновь занял наконец свое законное место среди мужей королевского совета.