Яльмар Сёдерберг - Серьёзная игра стр 10.

* * *

В тот год в самом начале апреля выдались погожие, весенние дни. Чуть подальше, за городом, еще лежали осевшие, серые сугробы, еще была зима, жалкая, старая зима. Но в городе улицы свежо и чисто блестели на солнце, Норстрем сверкал, бурлил и бело пенился, а в Королевском саду предприимчивые итальянцы в потертых пальто торговали воздушными шарами, синими, красными, зелеными, и окончательно верилось, что не на шутку пришла весна.

Однажды около трех часов пополудни Арвид брел по аллее Королевского сада. И вдруг нос к носу столкнулся с Филипом Стилле. Завязался разговор, и они пошли рядом.

- Спасибо тебе за венок, - сказал Стилле. - Очень мило с твоей стороны.

- Ну что ты, какие пустяки…

- Ты все еще учительствуешь?

- Нет, бросил. Ты не слыхал? Я в "Национальбладет".

- Слыхал, но я думал… Что ж, может, такая карьера и лучше.

Они увидели поодаль двоих высокого роста стариков, все расступались, давая им дорогу, и мужчины снимали шляпы. То был король в сопровождении королевского лесничего.

Оба умолкли. Филип Стилле, как видно, принадлежал к числу тех, кто ощущает известную приподнятость духа вблизи королевской особы. Арвиду Шернблуму просто в эту минуту ничего не пришло на ум. Когда король проходил мимо, оба обнажили головы.

- Что пишет тебе твой брат? - спросил Шернблум.

- О, у него там превосходное место, в какой-то крупной фирме. Он вполне обеспечен. И впрочем, - добавил Филип, - отец оставил не такое уж плохое наследство. Он ничего не откладывал, это мы знали, и не делал долгов, это мы знали тоже. Но у него к тому же оказалось небольшое собрание "старых мастеров", по большей части, разумеется, сомнительных или негодных, они достались ему чуть не даром. И вот две вещи проданы за очень хорошую цену на Буковском аукционе. Да еще кое-какие безделки и украшения, всего на восемь тысяч крон. Не так уж много, особенно если делить на троих. Но мы с братом живем своим трудом. А Лидия обеспечена.

Они расстались на углу Арсенальной. Стилле надо было в сторону Эстермальма, Шернблум никуда не торопился, но сказал, что ему пора в газету.

"Лидия обеспечена".

И какая-то странная, какая-то загадочная была у него улыбка, когда он это говорил…

Колокол часовни святого Иакова колотился и звенел. Хоронили старого ростовщика.

На площади Святого Иакова ему пришлось пройти мимо троих "мужей совета", как называли бы их в прежние времена. То был премьер-министр с министром юстиции по правую руку и военным министром, иссохшим ветераном франко-прусской войны, по левую. Он не раз уже видел всех троих из ложи прессы в старой ратуше. Вспомнив сочные истории в духе Декамерона, ходившие о странно безобразном и немолодом министре юстиции, Арвид не смог подавить усмешку. А следом на почтительном расстоянии трусила какая-то странная личность в чуть не до земли длиннополом серо-линялом сюртуке…

На площади Густава Адольфа Шернблум мгновение помедлил перед витриной своей газеты, где выставлялись на обозрение последние телеграммы. Самая свежая гласила: "Папа предложил свое посредничество Испании и Соединенным Штатам". Он представил их себе с отчетливостью видения: отмеченный иронией и истонченный редким долголетием профиль Льва Тринадцатого, каким он запомнился ему по многим репродукциям со знаменитого портрета Ленбаха, и президент Мак-Кинли, говорящая машина, наемник денежных мешков, защитник всех тех, для кого война - средство множить капиталы. Боюсь, подумал он, что этим господам нелегко будет договориться… А где-то на заднем плане картины теснились бестолковые, полупомешанные испанские гранды и генералы, для которых "честь Испании", а в сущности, их собственная честь составляла все и застила прочие ценности мира… Нет, думал он, Льву Тринадцатому с ними со всеми не совладать…

Вдруг ему на плечо опустилась тяжелая рука,

- Добрый день, дружище!

Барон Фройтигер!

- Добрый день… Какими судьбами? Так ты в городе?

- Как видишь. Не хочешь ли составить мне компанию? Выпили бы по стаканчику вина, или абсента, или чего пожелаешь. Обедать еще рано… Пойдем к Рюдбергу.

Они поместились на диванчике "У Рюдберга" на площади Густава Адольфа и принялись разглядывать прохожих. На этом самом диванчике Арвид не раз сиживал минувшей зимой за стаканчиком портвейна и вглядывался в мельканье незнакомых, а иногда вдруг знакомых лиц за завесой снега или дождя. Впервые сидел он тут в яркий и погожий апрельский день.

- Абсенту? - спросил Фройтигер.

- Пожалуй.

На столе явился абсент.

Фройтигер в окно рассматривал площадь.

- Дагмар Рандель прошла, - пояснял он. - Прелестная девица, но не в меру кокетлива, пора замуж. Сейчас у нее флирт с лейтенантом Варбергом. О, а вон и Мэрта Брем. До чего мила! Но прижила ребенка от одного медика: некий Томас Вебер - ужасный, впрочем, болван.

Арвид слушал рассеянно. Что ему до этих имен, которые он слышит впервые! Иное дело в Карлстаде, там он знал наружность и репутацию всех лучших девушек на перечет - а здесь-то он ни с одной не знаком!

- Ты, верно, забыл, что я сельский житель?

- Полно! Скоро заделаешься столичной штучкой, - отвечал на это Фройтигер.

- Кто это там? Не Снойльский? - спросил Шернблум.

Он узнал скальда по портретам.

- Он, кто же еще… О, сейчас ты услышишь дивную историю. Тебе не рассказывали? Ибсену несколько недель назад сколько-то там стукнуло - семьдесят, не то восемьдесят, - словом, не знаю. И он совершил так сказать "крестный путь" по братским странам: сперва в Копенгаген, где ему пожаловали крест Даннеброга, встретили факельным шествием, речами и пирами и напоили допьяна, а потом в Стокгольм, где ему тоже пожаловали крест - на сей раз орден "Полярной звезды", встретили пышным театральным действом, речами и пирами и напоили допьяна. И вот как-то утром приходит к нему в Гранд-отель Снойльский. Тот сидит у стола, а на столе разложены ордена со всеми причиндалами. И вот сидит он и смотрит на ордена своим суровым, мрачным взором.

"Милый Генрик Ибсен, - говорит Снойльский, - из поэтов Севера тебе больше всех досталось чести". - "Полагаю, что так", - отвечает Ибсен. "Кроме разве Эленшлегера", - добавляет тут Снойльский.

Ибсен супит брови. Тут Снойльский видит среди прочих крест Святого Улафа.

"О, - замечает Снойльский. - Святого-то Улафа у Эленшлегера наверняка не было". - "Полагаю, что так".

- История прелестная, - отозвался Шернблум. - Но, видно, прошла не одного передатчика, прежде чем дойти до тебя. Ну и ты передатчик не из самых худших. Твое здоровье!

- Так, по-твоему, я лгу?

- Разумеется, нет. Ты никогда не лжешь; я знаю. Но не позволишь ли мне попытаться восстановить эпизод, как он, по всем вероятиям, происходил?

- Сделай одолжение!

Подошел мальчик-газетчик, и Фройтигер купил у него "Афтонпостен".

- Так слушай же. Снойльский входит. Согласно твоей версии, Ибсен остается за столом и разглядывает ордена. Но это попросту ненатурально: все в один голос твердят об изысканной вежливости и церемонности старика, даже когда он пьян - а тут он не мог быть особенно пьян. Так нелюбезно обойтись со Снойльским, которого он знает с незапамятных времен, еще по Риму? Невероятно. Конечно же, он встал, пошел ему навстречу и сказал "добрый день" или еще что-нибудь такое. Ордена лежат на столе, возможно, случайно, возможно, их собрались складывать в саквояж. Снойльский хватается за них, просто чтоб приступить к беседе, говорит легко, полушутя, Ибсен отвечает свое "полагаю, что так", очень возможно, тоже легко, полушутя, но тяжеловесность натуры производит тяжеловесность остроты…

- О, черт! - воскликнул Фройтигер, проглядывавший тем временем "Афтонпостен".

- Что такое? - спросил Шернблум.

- Гляди!

И он протянул ему газету и ткнул пальцем в объявление о помолвке.

И Арвид прочел:

"МАРКУС РОСЛИН И ЛИДИЯ СТИЛЛЕ".

- Ну, что скажешь? - крикнул Фройтигер. - Девчонка знает, что делает, Маркус Рослин - это по меньшей мере шестьсот тысяч…

Арвид молчал. Он благодарен был Фройтигеру за его болтливость. Она давала ему возможность не отвечать. Он боялся, что голос выдаст его.

- Ты только подумай, Арвид! Она единственная девушка на свете, которую я любил, - любил всем сердцем, можешь ты это понять, Арвид! Через две недели, после того как умер старик Стилле, я написал ей. Я к ней посватался. По всем правилам. И назвал ей в письме точную сумму своего состояния: чуть поболее двухсот тысяч. Ответ не заставил себя ждать, он кончался словами "глубоко почитающая вас…" О прочем ты легко можешь догадаться. Ну, я, разумеется, решил, что чересчур стар для нее, - мне как-никак сорок шесть, ей девятнадцать, - и мог только восхищаться стойкостью, с какой она отклонила возможность безбедного будущего. Но Рослину-то за пятьдесят. Значит, не в возрасте тут дело. Не в возрасте!

- Милый Фройтигер, - сказал Арвид, и будто издали услышал собственный голос, - неужто ты всерьез полагаешь, что все решила разница в состоянии. Конечно, без денег не проживешь. Но немногим больше, немногим меньше - неужто она так расчетлива…

Фройтигер провел ладонью по глазам.

- Нет. Конечно, она не так расчетлива. Просто Рослин показался ей сноснее меня… И к тому же она, очень возможно, немного раньше окажется вдовой, - будем надеяться, она быстро с ним разделается, он на ладан дышит, бедняга… О браке по любви с ее стороны тут речи быть не может… Пообедаем вместе? Наедимся и упьемся до полусмерти!

- Благодарю, но я не смогу. Мне к пяти надо быть в газете, - ответил Арвид.

Ему хотелось побыть одному.