Моруа Андрэ - Семейный круг стр 9.

- Она запретила говорить тебе, а я не хочу, чтобы ты думала, будто это я. Оказывается, мама приезжала к ней и упрекнула ее за то, что я тебя пригласила к нам. И она мне сказала: "Я не могу одобрять или осуждать пожелания, которые мне высказывает насчет вас ваша мать, но мой долг сказать вам, что лучший способ не огорчать Денизу Эрпен, это поменьше дружить с ней…" Я не решилась ничего возразить. Как это неприятно!

Дениза не спросила, почему госпожа Пельто недовольна их дружбой. Она знала почему. И она озлобилась. Она перестала доверять Берте Пельто, начальнице, подругам. Чтобы возвыситься над ними, она решила "быть во всем первой". И она достигла этого. В течение трех лет она каждую неделю заслуживала отличие за успехи в науках. Зато она уже никогда не получала награды за поведение. Она стала такой же строптивой, какой была когда-то на улице Карно. В тринадцать лет она говорила начальнице, не смущаясь и смотря ей в глаза:

- Но я, по крайней мере, не лицемерка.

Ее восторженная набожность внезапно исчезла в тот день, когда Берта передала ей слова мадемуазель д’Обрэ. Только уроки музыки, которые давал ей старик Турнемин, умеряли на несколько часов в неделю ее отчаяние. Он приходил по понедельникам и четвергам, целовал ее в лоб и спрашивал:

- Занималась?

- Да, много, - отвечала она.

Редко бывало так, чтобы она действительно занималась. Исключительно одаренная, она без труда разбирала любые вещи. С первых же тактов Турнемин засыпал и просыпался только к концу пьесы. Тут она принималась упрашивать его:

- Сыграйте мне Прелюдию, Хорал и Фугу.

Он начинал играть, и его проворные, пухлые руки извлекали из старого рояля дивные мелодии; Дениза плакала.

- Какая ты глупенькая, - говорил он, - это прекрасно, слов нет, но зачем же плакать?

При подругах она бы не заплакала.

- Вы гордячка, Дениза, - говорил аббат Гиймен, с грустью смотря на нее. - Гордец не верит в самого себя, и поэтому-то ему и нужна поддержка. Смиряясь перед Господом, вы обрели бы уверенность в его доброте; перед его лицом вы почувствовали бы себя такой же, как все другие девушки, и избавились бы от своих тревог. "Ибо тот, кто унизит себя, будет возвеличен, а кто возвеличит себя - будет унижен".

Дениза не хотела унижаться. Она радовалась, когда учительницы говорили: "Дениза на редкость умная девочка, но несносная". Она была непримирима к несправедливости, и ей одновременно хотелось играть роль и угнетаемой праведницы, и бунтующей мстительницы. Она всегда делала уроки скорее всех, и поэтому у нее хватало времени тайком писать во время уроков романы и драмы, добродетельная героиня которых то искореняла всех своих врагов, то сама гибла на плахе. Однажды начальница отобрала у нее такую тетрадь. Прочитав ее, она пригласила к себе госпожу Эрпен и заявила, что ее дочь слишком восторженная девушка, чтобы находиться вместе с другими, что она сожалеет об этом, ибо очень расположена к Денизе, но просит после летних каникул не привозить Денизу в монастырь.

XII

Хотя господин Коливо и построил для буржуазных семейств Пон-де-Лэра не один десяток совершенно одинаковых кирпичных домов, он так и не заметил, что все они страдают одной и тою же весьма досадной особенностью: камины нижнего и второго этажей представляли собою как бы два отверстия слуховой трубки. Так, на улице Карно в комнате Денизы было слышно все, что говорилось внизу, в маленькой гостиной. Однажды, лежа с романом Вальтера Скотта на ковре у камина, она услышала из открытого дымохода голоса матери и доктора Герена, они говорили о ней:

- Уверяю тебя, она меня очень тревожит, - говорила госпожа Эрпен. - Не знаю, может быть, раньше я и была пристрастна к ней, но она действительно стала маленьким чудовищем… Дух противоречия в ней прямо-таки невероятный; подумай, вчера вечером, рассчитывая сделать ей удовольствие, я предложила пойти с ней на "Сирано", на гастроли труппы Барэ. Она отказалась, и очень сухо… Послушал бы ты, каким гоном она мне отвечает… Я пробовала быть с ней ласковой, пробовала быть суровой. Чем больше ее наказываешь, тем более она ожесточается.

- Никогда не следует принимать симптомы за причины, - прозвучал отчетливый голос доктора. - Когда речь идет о болезни, симптомы могут быть сигналами скрытого нарушения, весьма далекого от того места, которое кажется пораженным. Головная боль может быть следствием заболевания почек… То же и с психическими расстройствами… Я наблюдал за ней; у нее твердый характер, и, по-видимому, высокие нравственные идеалы, но что-то мучает ее… быть может, наши отношения.

- Да что ты! - возразила госпожа Эрпен. - Девочке тринадцать лет. Ей это и в голову не приходит. Правда, мадемуазель Пероля говорила мне, что она интересуется сплетнями.

- Тут нужна большая осторожность и снисходительность, - сказал доктор. - На твоем месте я попробовал бы поместить ее на несколько лет в совершенно новую среду… Это свело бы на нет все неприятные ассоциации… Почему бы не устроить ее в Руан, в лицей?

- В лицей? - повторила госпожа Эрпен. - Но ни одна девушка из нашей среды не учится в лицее.

- Тем лучше, - сказал доктор, - перемена обстановки будет еще разительнее.

Потом на несколько секунд голоса умолкли.

- Правда, - добавила наконец госпожа Эрпен, - если она будет учиться в Руане, то может жить у мамы. Я навещала бы ее. Это было бы очень удобно.

Дениза, не вставая с ковра, со злостью сжала зубы. Никто в этом отвратительном мире не говорит правду. Мама и доктор Герен, обращающиеся друг к другу при людях не иначе как "сударыня" и "сударь", - наедине говорят на "ты". Накануне Дениза была у бабушки Эрпен и довольно презрительно упомянула там о частых посещениях доктора, а старухе не удалось совладать со своей ненавистью к невестке и скрыть, что ей все известно.

- Я сама устроила Эжени к твоей матери, чтобы хоть немного знать, что у вас творится, но Эжени обернулась против меня, - сказала она.

Между тем бабушка Эрпен собиралась в тот же вечер приехать к ним обедать, она будет называть маму "дорогая крошка", она будет хвалить обед и скажет с покровительственной улыбкой: "Здравствуйте, Эжени". Все те, к которым ее учат относиться как к существам священным, поступают дурно. Единственное исключение отец, но он - человек слабый, всегда безмолвный и уставший.

Погрузившись в эти размышления, Дениза не заметила, как ушел доктор. Вдруг дверь ее комнаты отворилась. Перед ней стояла госпожа Эрпен. Для Денизы не было ничего неприятнее этих внезапных вторжений. Няня, а потом мадемуазель объяснили ей, что, прежде чем войти в комнату, надо непременно постучаться. А взрослые не придерживаются этого правила, которое они сами же установили.

- Что ты тут делаешь, Дениза? Ведь я тебе запретила ложиться на пол в только что выглаженном платье… У меня сейчас полчаса свободных, потом я уеду; хочешь немного поиграть со мной? Можем сыграть в четыре руки или поаккомпанируй мне… как хочешь.

Госпожа Эрпен, только что вышколенная доктором, поднялась к дочери с намерением завоевать ее.

- Н-нет, - проговорила Дениза недовольным тоном. - Я читаю интересную книгу. Неужели даже во время каникул…

- Хорошо, хорошо, - ответила госпожа Эрпен; она была удивлена и в душе глубоко разочарована. - Мне просто хотелось доставить тебе удовольствие. Но тебя трудно понять.

Она окинула внимательным взглядом комнату, поставила на место вазу, повторила "трудно понять" и затворила за собою дверь. Минуту спустя до Денизы донеслось ее пение; она внимательно слушала и втайне была обворожена. Дениза узнала "Путевой столб" Шуберта - романс, которому особенно любила аккомпанировать, потому что партия фортепьяно очень нравилась ей. Сила и полнота голоса матери покоряли ее. Она не испытывала такого чарующего впечатления, когда видела, как поет мать. Дениза была еще слишком молода, чтобы разобраться в этом впечатлении, а между тем оно было вполне правильно, ибо во время пения жеманные гримаски Жермены напоминали о том, что она как женщина во многом уступает певице. Госпожа Эрпен пела полчаса, потом рояль умолк. В растворенное окно издали доносился грохот ткацких станков. На улице прозвучал звонок велосипедиста. Раздался паровозный гудок. Дениза вышла в сад.

В течение всех каникул она была настроена по отношению к матери очень враждебно. Госпожа Эрпен снова повезла детей на нормандское побережье, но на этот раз в Рива-Белла, около Кана. Шарлотта и Сюзанна (особенно Сюзанна, ибо Шарлотта иногда завидовала Денизе) стали подражать старшей. Теперь и они проникли в домашние тайны, и в отсутствие мадемуазель, на пляже, три девочки без конца шептались о докторе, госпоже Эрпен и обеих бабушках. "Бабушка Эрпен очень сердится, зато другая на стороне Жермены". Между собой они называли мать по имени: Жермена. "Сегодня Жермена злющая-презлющая" или "Жермена словно сахар или мед: у нее в столе письмо, от которого несет аптекой".

- Не занимайтесь болтовней, играйте! Играйте! - говорила мадемуазель Пероля.

- А мы играем, мадемуазель, мы играем в разговор.

Мадемуазель Пероля в смущении отступала.

Вернувшись с моря, госпожа Эрпен сказала мужу, что так как Денизе теперь почти четырнадцать лет и ей нужно серьезно учиться, а в монастыре отказываются от нее, она хочет поместить ее в лицей Жанны д’Арк в Руане, с тем чтобы она жила у госпожи д’Оккенвиль.

- Отличная идея, - ответил отец, - но я хочу, чтобы по воскресеньям она приезжала в Пон-де-Лэр. С детьми надо поддерживать постоянное общение.

- Как ни старайся, никакого общения не получается, - сказала госпожа Эрпен. - Дети всегда несправедливы…