Моруа Андрэ - Семейный круг стр 20.

- Не думаю… При желании все, что угодно, можно представить в нелепом виде. И жизнь праведника покажется нелепостью, если говорить о ней так, как ты сейчас говоришь… Для меня дешевые рестораны, трехфранковые места, бегство вон из Пон-де-Лэра - это символы… Символы протеста, сопротивления… Начинается с того, что соглашаешься одеваться как другие, потом соглашаешься думать как другие, потом оказывается, что ты погиб…

- Погиб? Почему погиб? Просто-напросто ты меня разлюбила… Если бы ты меня любила, тебе было бы совершенно безразлично, где жить.

В тот день они впервые и словно по взаимному уговору после завтрака расстались, а не пошли на улицу д’Асса.

III

Вернувшись в пансион Вижоля, Дениза велела развести огонь в камине и попробовала написать Жаку.

"Жак, я одна, и на душе у меня скребутся кошки. Я вдруг потеряла надежду. Сейчас, когда я шла без тебя по Люксембургскому саду, у меня сжалось сердце при мысли о том, каким доверчивым ребенком я гуляла тут еще недавно. Да, два года назад я надеялась, что тебе суждены великие свершения. Было бы ужасно разувериться в тебе. Ты не должен довольствоваться тем, что будешь всего лишь "добрым малым", как говорят твои родители, - говорят с улыбкой, которая меня так огорчает. Выслушай меня спокойно, Жак, я не собираюсь тебя упрекать. Но я хочу, чтобы ты жил. Понимаешь? Чтобы ты жил. Сейчас, сам того не сознавая, ты спускаешься в царство мертвых. Почему ты больше не хочешь быть сильным? Куда девалась твоя благородная дерзость? Неужели я говорю впустую? Верни свое прежнее мужество! Не отказывайся в двадцать три года от борьбы! Ты мне сейчас сказал: "Ты меня разлюбила". Какая глупость, Жак! Нет, я люблю тебя и хочу любить всегда, но меня пугает то нравственное оцепенение, которому ты поддаешься. Твои радости перестали быть истинными радостями, твои развлечения перестали быть истинными развлечениями, и я не могу согласиться, что твоя беспечная покорность судьбе истинная мудрость. Нет!"

Это заключительное "нет" она вывела особенно энергично. Не одному только Жаку говорила она это "нет"; оно относилось и к Пон-де-Лэру, и к матери, и к напускной добродетели.

"Продолжать борьбу, - думала она. - "Борьбу против кого?" - скажет Жак. - Против тех сил, которые искалечили мое детство…"

Тут до нее донесся шум захлопнувшейся двери, и в коридоре послышались тяжелые шаги.

- Это вы, Мени? - крикнула она.

- Я… Что это, Дениза? Вы дома? В воскресенье?

Он появился на пороге.

- Заходите выкурить папироску, Мени… А почему бы мне не быть дома в воскресенье?

- Потому что ваше исчезновенье по воскресным дням - явление столь же общеизвестное и твердо установленное, как сокрытия Венеры или прецессии равноденствий… После резкого отклонения, наблюдаемого сегодня, астрономам придется внести существенные поправки в свои расчеты.

- Не насмешничайте, Мени, и, кроме того, минутку помолчите. Одну только минутку - я закончу письмо.

Некоторое время он молча курил. Она заклеила конверт, надписала адрес.

- Вот и готово. А теперь мне хотелось бы поехать с вами куда-нибудь. Все равно куда. В "Шатер", в "Ротонду".

Он ответил колючим тоном:

- Денег нет.

- У меня есть немного… Не обижайте меня сегодня… Сегодня мне грустно.

Он возразил высокопарно:

- Не возводите свою грусть в философскую категорию! Не ищите ей определения. Грусть уже сама по себе - немощь.

- Не шутите, Мени. Вам и самому грустно. Так чего же хорохориться? Каким чудом вы сегодня не с Эдмоном?

- Эдмон на улице Альфреда де Виньи, в своем родовом поместье в замке эпохи Возрождения; замок построен в тысяча восемьсот восьмидесятом году, а в тысяча девятьсот пятом приобретен батюшкой Эдмона, именитым и могущественным сеньором Проспером Ольманом Нансийским… Там семейное сборище - тетки, дядья, двоюродные братья.

- Бедняга Эдмон!

По дороге в "Шатер" они заговорили об Ольмане. Они любили его и считали ребенком - человеком куда менее их знающим жизнь.

- По правде говоря, - заметил Менико, - я не предполагал, что богач может быть таким славным малым… Впрочем, он будет богачом бестолковым. "Нет у него к деньгам неистовой любви, что радует скупца и полнит сундуки…" Придется мне, пролетарию, растолковать ему, что за диковинная прелесть быть в год Господен тысяча девятьсот двадцатый единственным отпрыском великого Ольмана.

- Его отец и в самом деле такой могущественный человек?

- Судите сами, Дениза… Он один из немногих могущественных в наши дни, когда политические деятели зависят от влиятельных газет, а влиятельные газеты - от крупных дельцов… В разгар войны самому Клемансо приходилось считаться с Ольманом. Я думаю со временем написать книжечку о подлинных источниках власти, о тех людях, которые хоть и остаются для народа неведомыми, в действительности, под прикрытием парламентской демократии, вершат судьбы мира.

Они подходили к "Шатру".

- Зайдем? - спросил он. - Простите, Дениза, но то, что я вам сказал дома, - сущая правда, у меня ни гроша.

- Знаю. У меня тоже не густо, на обед в ресторане не хватит… Но на две чашки чая с ломтиком кекса наберется… А потом вернемся домой.

Они нашли места на кожаной скамейке. Все столики вокруг были заняты молодыми людьми, которые что-то писали. Внимание Денизы и Менико привлекла пара, сидевшая справа от них: мужчина и женщина славянского типа, на вид очень бедные, смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, с нежным и безнадежно-печальным выражением; не проходило и пяти минут, как они все так же молча склонялись один к другому и сливались в долгом поцелуе. Потом опять молча смотрели друг на друга.

- Как прекрасно такое безразличие ко всему окружающему, - тихо сказала Дениза.

- Они напоминают героев Достоевского, - ответил Менико.

- Да, очень… А посмотрите-ка вон на того негритенка в клетчатом пальто. Какие у него чудесные глаза!

Они просидели в кафе больше часа и, умиротворенные близостью стольких юных существ, пошли домой по улице Огюста Конта. Стемнело, на небе сверкали звезды. Менико, держа Денизу под руку, стал перечислять созвездия:

- Большая Медведица, Малая - это вы знаете. Неподалеку от Полярной звезды - Лебедь, Дельфин. Ниже - Орион. Как где? Вот видите там - большой ромб? Не видите? Ну как же, вот он, такой удлиненный, на небольшой диагонали - три звезды. А вот это туманное сияние - это Плеяды.

Чтобы лучше видеть, Дениза оперлась на его руку и запрокинула голову.

- Скажите, Менико, а как вы объясняете эту чудесную гармонию, это спокойное движение, словом, все это? - спросила Дениза.

- Почему "чудесную", Дениза? В этой гармонии нет ничего чудесного. Такова она есть, вот и все. Придется вас приобщить к спинозизму. Осторожнее! Смотрите под ноги, не оступитесь. А то не проникнете в тайны Вселенной. Слушайте: во Вселенной есть начала благотворные, гармоничные - например, небо, музыка, женщины, вроде вас; и есть начала вредоносные, разрушительные - например, болезни, бездарная проза, войны… Зачем же обращать внимание на одни, а не на другие? Слово "гармония" имеет смысл только для человека, но никак не для Бога. Восторгаться тем, что Бог придал Вселенной определенный порядок, говорить, что гармония миров приятна Богу, - это значит приписывать ему ограниченный ум, для которого простое понятнее, чем сложное. Теперь мысли под стать человеку, а не творцу. Для Бога, если он совершенен, диссонанс не может быть менее гармоничным, чем самое чистое сочетание звуков… Все существующее - и зло и добро - в Боге, как то доказано в "Этике", часть первая, тезис пятнадцатый, или тринадцатый, сейчас не помню.

- А сами вы спинозист, Менико?

- Иногда.

Вечер был так хорош, что они миновали пансион и прогуляли до самого обеда. Дениза с удовольствием опиралась на его руку с выступающими крепкими мускулами. К семи часам они возвратились домой. У подъезда она сказала:

- Почему у вас всегда такой насмешливый тон? Это как-то смущает, сковывает меня.

- Не будь я насмешливым, я сказал бы, что люблю вас. Но слово это недостаточно определенное, и получилась бы страшная неразбериха… А тогда что?

За столом госпожа Вижоля разъясняла румынам и канадцам политику французского правительства. После обеда Менико и Дениза пошли в ее комнату. Менико опустился в большое кожаное кресло у камина и закурил. Дениза села на локотник. Немного погодя он взял ее руку; она не отняла ее, и они сидели так, не говоря ни слова, устремив взгляд на раскаленные ядра кокса, которые сначала были ярко-красными, а постепенно стали покрываться черными прожилками. К полуночи огни погасли. Они не проронили ни слова, Дениза осторожно высвободила свою руку из руки Менико, улыбнулась ему, отворила дверь, и он ушел, так ничего и не сказав.