- Никогда, пока мы живы! Не для нас девка - хорошо! Но помните, что мы вчера решили?
- Как же! Он, должно быть, догадался об этом. Видно, что хитрая штука! И теперь сам назло ухаживает за ней!
- И назло нашему сиротству и бедности.
- Подумаешь, какой магнат на чужой кляче.
- Ба! Да ведь и мы не на своих.
- Но одна-то кляча у нас осталась, и когда трое сидят дома, то четвертый может ехать хоть на войну. А у этого и седла даже своего нет, волки его зубами разорвали.
- А еще нос задирает! И что он имеет против нас? Скажите!
- Это надо его самого спросить.
- Сейчас?
- Сейчас, но это надо сделать дипломатично, чтобы не обидеть старого Понговского. И только разобравшись в его ответе - вызвать. И тогда уже он будет наш!
- Который же из нас должен это сделать?
- Конечно, я, как старший… Вот только сосульки обломлю и айда!
- Да запомни, смотри, хорошенько, что он скажет.
- Как молитву повторю вам слово в слово. - С этими словами старший из панов Букоемских начал обрывать рукавицей сосульки с усов, а затем, подвинув свою лошадь к клячонке Тачевского, проговорил: - Сударь.
- Что? - спросил Тачевский, неохотно поворачивая к нему голову от кареты.
- Что вы имеете против нас?
Тачевский с удивлением взглянул на него и ответил:
- Ничего.
И, пожав плечами, он снова повернулся к карете.
Букоемский ехал некоторое время молча, размышляя, вернуться ли ему и отдать братьям отчет или продолжать разговор. Однако эта последняя мысль показалась ему более целесообразной, и потому он заговорил снова:
- Если вы думаете, что чего-нибудь добьетесь, то и я скажу вам, как вы мне: ничего!
На лице Тачевского отразилась скука и принужденность. Он понял, что Букоемские хотят придраться к нему, а он нисколько не был расположен к этому в данный момент. Однако нужно было что-нибудь ответить, и ответить так, чтобы окончить разговор.
- И те братья тоже?.. - спросил он.
- А как же! Но что тоже?
- Это вы, сударь, догадайтесь сами, а теперь не перебивайте мне более приятный разговор.
Букоемский проехал еще шагов десять - пятнадцать возле него и, наконец, осадил коня.
- Ну, что он тебе сказал? Говори прямо! - спрашивали братья. Старший повторил весь разговор. Братья были недовольны.
- Ты не сумел его поддеть, - сказал Лука. - Нужно было пощекотать его коня стременем по брюху, или, - ведь ты знал, что его зовут Яцек! - сказать: съешь плацек!
- Или сказать еще так: съели у тебя волки коня, купи себе козу в Притыке.
- Это еще успеется! Но что значат его слова "и те братья тоже"?
- Может быть, он хотел спросить, такие же ли они дураки?
- Наверное! Клянусь Богом! - воскликнул Марк. - Ничего иного он не мог подумать. А что будет теперь?
- Его смерть или наша. О Господи, да ведь это явное издевательство, о котором необходимо рассказать Стаху.
- Не говори ему ничего. Ведь, если мы отдаем девушку Стаху, он и должен бы его вызвать, а надо, чтобы мы это, сделали первые.
- Когда же?
- У Понговского неудобно. А вот уж и Белчончка.
Действительно, Белчончка была уже недалеко. У опушки леса стоял принадлежащий Понговскому крест с металлическим распятием между двух копий. Направо, куда сворачивала дорога из леса, виднелись большие луга, окаймленные цепью ольх, растущих вдоль речки; а за ольхами, на другом, более высоком берегу, виднелись безлистные маковки высоких деревьев и дым, поднимающийся над избами.
Вскоре кортеж очутился среди изб, а когда он миновал плетни и фольварочные строения, перед глазами всадников оказался дом пана Понговского.
Громадный двор был окружен старым, полусгнившим, а местами вывороченным частоколом. С давних времен в эти края не заглядывал ни один неприятель, и потому никто не заботился о должном укреплении имения. На большом дворе было две голубятни. С одной стороны стоял флигель для слуг, с другой - кладовая, амбар и просторная сушилка для сыра, сколоченная в виде решетки из тонких бревен и досок. Перед домом и вокруг двора стояли столбики с железными кольцами для привязывания лошадей; на каждом столбике красовалась шапка замерзшего снега. Дом был старый, большой, с низкой соломенной крышей. По двору бродили гончие псы, а среди них спокойно расхаживал ручной аист со сломанным крылом, который, по-видимому, только что вышел из теплой избы, чтобы прогуляться на морозе и подышать свежим воздухом.
Дома их уже ждали, так как пан Понговский отправил вперед слугу с извещением. Тот же самый слуга вышел теперь им навстречу и, поклонившись, сказал:
- Райгародский староста, пан Грот, изволили приехать.
- Ах, Господи! - воскликнул пан Понговский. - И давно уже ждет?
- Еще нет и часу. Они хотели уже уезжать, но я им сказал, что ваша милость с минуты на минуту должны быть дома.
- И хорошо сделал.
Потом он обратился к гостям:
- Пожалуйте, господа. Пан Грот - мой родственник со стороны жены. Вероятно, он возвращается этим путем в Варшаву от брата, потому что он депутат сейма. Прошу покорно! Прошу!
Через минуту они очутились в столовой, лицом к липу с райгородским старостой, который едва не упирался головой в потолок, ибо ростом он был даже выше братьев Букоемских, а комнаты во всем доме были необычайно низкие. Это был видный шляхтич, с умным взглядом, с лицом и лысиной сановника и с шрамом на лбу между бровями. Этот шрам, похожий на морщину, придавал ему суровый и сердитый вид. Однако он любезно улыбнулся пану Понговскому и, раскрыв объятия, произнес:
- Так-то, я, гость, встречаю хозяина в его собственном доме.
А пан Понговский обнял его за шею своей единственной рукой и проговорил:
- Вот так гость, вот так милый гость. Дай Бог здоровья, что вы посетили меня! Ну что там слышно?
- De privatis - хорошо, a de publicis - тоже хорошо, потому что война.
- Война? Как? Уже? Мы воюем?
- Мы еще нет, но договор с его королевским величеством будет подписан в марте, а тогда война неизбежна.
Хотя слухи о предстоящей войне с турками носились еще перед Новым годом и были даже такие люди, которые считали ее неизбежной, но подтверждение этих слухов из уст такого знаменитого лица, как пан Грот, близко знакомого с общественными делами, произвело большое впечатление на пана Понговского и его молодых гостей. И потому, едва хозяин представил их старосте, как сейчас же начался разговор о войне, о Текели и о кровавых стычках в Венгрии, от которых, как от большого пожара, зарево было видно уже и в Австрии и в Польше. Предстояла страшная война, перед которой дрожали как римский император, так и все земли немецкие. Сведущий в политике пан Грот говорил, что Порта поднимает на ноги половину Азии и всю Африку, чтобы выступить с такой силой, какой мир еще не видал до сих пор. Но эти предсказания никому не испортили настроения, наоборот, молодежь с радостью выслушала их: ей надоело сидеть сложа руки дома, а война открывала им путь к славе, заслугам и даже к богатству.
Выслушав слова райгородского старосты, Матвей Букоемский ударил себя ладонью по колену так, что эхо раздалось по всей комнате, и сказал:
- Половину Азии и еще кого-то? Ого! Будто нам в первый раз!
- Конечно, не в первый, правильно говорите! - отвечал хозяин, обыкновенно угрюмое лицо которого озарилось мимолетной радостью. - Если это уже решенный вопрос, то, верно, скоро последует и письменное распоряжение и начнут стягивать войска. Дай-то Бог! Дай Бог, как можно скорее! Старый Девенткевич сражался под Хотином хоть он и слеп на оба глаза. Сыновья направляли ему копье на врага, и он бил янычаров не хуже других. Но у меня нет сына!
- Да, брат! Уж если кто имеет право оставаться дома, так это вы, - отвечал староста. - Плохо не иметь сына на войне, хуже не иметь глаз, но еще хуже быть безруким.
- Я обе руки приучил к сабле, - ответил пан Гедеон, - а поводья можно держать и в зубах. Наконец… мне хотелось бы умереть в битве с язычниками… на поле брани… И не потому, что они разрушили счастье моей жизни… Не из личной мести… нет!.. Но вот, откровенно скажу: стар уж я, много видел, много передумал и столько насмотрелся на людскую злобу и корыстолюбие, на неурядицу в нашей Речи Посполитой, на нашу необузданность, на срывание сеймов, на непослушание и всякие бесправия, что не раз с отчаянием спрашивал Господа Бога: зачем, о Господи, Ты сотворил эту нашу Речь Посполитую и народ наш? Но теперь, когда это языческое море поднимается, когда этот скверный дракон открывает пасть, чтобы поглотить весь мир и христианство, когда, как вы говорите, император римский и все земли немецкие дрожат перед этим нашествием, - теперь лишь я понимаю, для чего нас Бог создал и какой долг возложил он на нас. Сами турки говорят об этом. Так пусть же дрожат другие, мы не задрожим, как не дрожали и раньше; пусть льется наша кровь, хоть бы до последней капли и пусть моя соединится с нею. Аминь!
Глаза пана Понговского засверкали. Он сильно взволновался, но слезам не дал скатиться по щекам, может быть, потому, что уже раньше все выплакал, а может быть, и потому, что это был человек твердый, как по отношению к другим, так и к себе самому. Пан Грот обнял его за шею поцеловал в обе щеки и сказал: