Всего за 92 руб. Купить полную версию
– Я вырастил его для тебя. Тебе не нравится? – встревожился я.
На мой взгляд, тело на ложементе было безупречно. Высокий, атлетически сложённый мужчина с бронзовой кожей и правильными чертами лица. Воплощение мужественности и силы. Я специально целый год штудировал антологию искусства, чтобы создать его.
– Тебе не нравится? – снова спросил я.
– Да это же вылитый педераст Энтони из нашего клуба, один в один! – воскликнула она. – Ну и дела! Ты хочешь мне его подарить? Зачем?
– Вообще-то я хотел переписать в него своё сознание, – мрачно буркнул я.
– Зачем? – поразилась Лена.
– Потому что я космик! И мне никогда не стать брутальным мужиком! Я не хочу, чтобы ты со мной мучилась, втайне мечтая о…о…о… – я замялся, боясь её обидеть.
– О настоящем самце? – спокойно закончила она. – Ты до сих пор думаешь, что я с тобой из-за денег?
– Нет! Я никогда так не думал! – горячо возразил я.
– Тогда к чему это? – она кивнула на ложемент.
– Извини, – я пожал плечами. – Просто хотел сделать тебе приятное. Ведь это же нормально, желать сделать приятное любимому человеку?
– Ой ли? – усмехнулась она. – Разве я хоть раз дала тебе понять, что меня что-то не устраивает?
– Нет, – смутился я. – Но разве может вот это, – я брезгливо ткнул себя в грудь, – сравниться с этим, – указал я на тело.
– Конечно, нет! Твоё тело – настоящее! Ты – настоящий, такой как есть. А это, – она махнула рукой в сторону тела, – не более чем сценический костюм. Понимаешь, в наше время, когда всё так иллюзорно, непостоянно и изменчиво, такие вещи приобретают особый смысл и особое значение. – Лена нежно погладила меня по щеке. – Кроме того, меня, если честно, страшит мысль видеть вместо тебя рядом дохлого педераста, – резко сменила она тон на ироничный.
– Он не дохлый! – возмутился я.
– Хорошо. Бывший в употреблении.
– Он нулёвый! Я его вырастил с нуля. Чистый лист!
– Мне без разницы. Он мне не нравится, и точка.
– Вот и понимай вас, женщин, – вздохнул я. – Когда я был подростком, а затем студентом, девчонки и смотреть в мою сторону не хотели, а сейчас, поди ж ты, атлет ей не угодил….
– Ну не обижайся, милый. Если это для тебя так важно – я не буду тебе мешать, меняйся. Если тебе самому так хочется.
– Не знаю, – вздохнул я. – Раньше я очень хотел быть таким же, как большинство окружающих меня мужчин. Таким сильным, здоровым, без комплексов. Уверенным в себе. Но ты права, я не такой. Я – космик-неврастеник. Наверно, я и в новом теле останусь таким же – представляешь качка, который при виде мохноногого тарантула визжит, как девчонка.
– Не такая уж это редкость, чтоб ты знал. Кстати, помнишь, ты рассказывал, что когда твой отец заболел костной гнилью, он попросил тебя вырастить его копию.
– Да, мне пришлось повозиться. Но, признаться, я рад, что так получилось. Мне сложно было бы привыкнуть к другому отцу… – я осёкся.
– Вот видишь! – радостно воскликнула Лена. – Дошло наконец?
Я засмеялся.
– Столько усилий, чтобы прийти к тому, с чего начинал.
– Все дороги ведут домой, – улыбнулась она.
– И ты как всегда права, – согласился я и со вздохом, в котором смешалось облегчение пополам с разочарованием, бережно прикрыл своё несостоявшееся тело простынёй.
Mauser
Godless – that’s meaning "Poyehaly"
Ребенок не может просто так взять и задохнуться. Синдром Внезапной Смерти Младенцев, как называют его яйцеголовые, – таблоидная чушь, которой кошмарят будущих мамаш. Малыш просто засыпает и не просыпается. Медики не находят никаких причин асфиксии. Если положить младенца на животик, он все равно перевернётся инстинктивно. Если положить на спинку сразу после кормления, то он, конечно, может срыгнуть и захлебнуться, но это вполне видимые следы, и, что ни говори, под описание этого проклятого симптома не подходит.
Как не подходит и подушечка, которой его накрывали в течение пары минут. Малыш Тедди так и лежит в своей колыбельке. Спящий ангел. Над ним до сих пор тихонечко позвякивают задетые мной бубенцы прикреплённой над кроваткой погремушки. Цветные металлические лошадки стремятся вскачь против часовой стрелки, но не могут сдвинуться с места, так как им уже не хватает импульса энергии. Возможно, крохотные лёгкие так же пытались вырваться из плена грудной клетки, чтобы ухватить еще одну маленькую порцию живительного и губительного кислорода.
Еще не успел осесть пепел Хиросимы, как в воздухе начало всё отчётливей витать нечто куда более отвратительное. Сильнее миллионов микрорентген отравлял теле– и радиоэфир. Эти чертовы радиоволны – или как их там? Который день кряду только и верещали на все голоса: "Советские побывали в космосе". Но мы-то знаем. Нужен чертовым коммунистам этот ваш треклятый космос, как же! Какой-то мерзавец пролетел над территорией Штатов несколько раз – просто так, за здорово живёшь. Одни кричали о том, что теперь советские могут запросто скинуть оттуда, сверху, на нас ядерную бомбу, и требовали от мистера президента срочно создать супер-пушку, а лучше лазер, которым можно было бы поджарить сукина сына на орбите, когда он в следующий раз надумает подлететь к границе США, но Джонни, как всегда, жевал сопли. Тряпка. Только и может, что улыбаться на камеру. Я голосовал за республиканцев – моя совесть чиста. А вот вы доигрались – получайте!
– Дядя Хэнк! – в дверях появилась Молли. Жирная свинья – крошка Мол. Её свиное рыло было красным и ещё более обезображенным от распухшего, как пятак, носа. Она всхлипывала, округлив свои мелкие зенки, и казалось, вот-вот захрюкает.
– Дядя Хэнк! – снова хрюкнула она. – Там… в столовой… Они все мертвы! Все мертвы, дядя Хэнк! – провизжала хрюшка-Молли.
– Дай угадаю: ты разлила по тарелкам свои помои, в которые ты умудряешься превратить первоклассную свинину и бобы, когда всё семейство было в сборе. Эти невежды, как всегда, пренебрегли молитвой и принялись жрать, прежде чем ты успела усадить свой жирный зад на стул и зачерпнуть хоть ложку своей стряпни?
Молли только тряслась и кивала, всхлипывая-всхрюкивая всё сильней.
…И вот стул уже жалобно скрипит под твоим огромным задом, а остальные отчего-то вдруг начали падать на пол и харкать кровью, хватаясь за горло, буквально пытаясь разодрать свои посиневшие перекошенные глотки, чтобы впустить еще немного кислорода в своё прогнившее нутро, верно, толстуха? Ну конечно! Кто же сможет уловить в смраде того дерьма, которое ты называешь едой, тонкий аромат яда… м? Да никто!
Я вынул из-за пояса пистолет и выстрелил в свою тупорылую племянницу. Толстуха упала на пол, как мешок с селитрой. Кровь пузырилась на её груди в районе лёгких – из них выходил последний кислород, а ливер начинал сжиматься под действием атмосферного воздуха – слишком грязного теперь, чтобы им дышать.
– Да не прикидывайся ты! Это ж всего только сорок пятый! Ты ж тонну весишь! В тебя бы, по уму, из базуки стрелять!
– Денни… – вырвалось с очередным потоком крови из её бледнеющих перекошенных губ.
– Что ты говоришь! Денни! Ну надо же, вспомнила, как сына твоего зовут… Звали – будь спокойна.
– П…п… почему-у? – хрипит она.
– Вот что, Молли: нам всем здесь больше не место. Всем. Небо истоптано сапогами и больше никогда не будет чистым и высоким. Мне нелегко, Мол, на самом деле нелегко. Прости меня. Это для общего блага.
Затвор выплёвывает ещё одну гильзу, звон от падения которой смешивается с хлипким всплеском мозгов. Тонкие курчавые волосы Молли слипаются и багровеют. По полу лениво расползается жирная клякса – жирная точка в истории этого семейства.
Формально семья жива, покуда жив хотя бы один её представитель. Но это не совсем так. Я мёртв уже давно. Мёртв, как только решился сделать всё это. Ты солдат, Хэнк. Ты должен уйти последним. Брось ты этот яд, старина. Будь мужиком и уйди как мужик.
О чем ты думал, Костиган, разбрызгивая над своими кукурузными полями пестициды со своего летающего ведра с болтами? Ты топтал самолётом небо, которое престол божий. Ты думал, что вы разминулись с Всевышним, что он ещё где-то там, над головой… Эфир пестрит сообщениями об этом самом улыбчивом советском парне. Он говорил "poyehaly" – что это значит? Я без понятия, но я знаю, что он говорил перед стартом – мы слышали уже сотню раз, что он говорил после приземления. Он говорил, что наша земля – наш общий пыльный шарик, на котором мы крутимся вокруг общего Солнца, – он действительно мал. Он хрупок. Юрий, ты видел его со стороны? Юрий, но почему ты ничего не рассказал нам о Боге? О чём вы с ним толковали, Юрий? Что, он не стал с тобой разговаривать, потому что ты долбаный коммунист? У вас нет Бога? Или Его нет вообще? Может, вы были правы, парни?
Я совсем не заметил, как перешагнул через распластавшуюся в дверях детской Молли, как оказался на балконе. Отсюда и до самой линии горизонта чернели мои не возделанные в этом году кукурузные поля. Там, где земля касается неба, где лежит та грань, от которой оттолкнулся ногой Юрий, багровело закатное солнце, подсвечивая кружащуюся в своём вечном и неспешном танце пыль. В этом пыльном воздухе больше нет кислорода. Воздух даже в этой стране больше не пахнет свободой. Нашу нацию больше не хранит Бог. Мы в нём не едины. Под этим истоптанным сапогами небом порядочному американцу больше нет места.