Всего за 92 руб. Купить полную версию
И ведь знаю, что надо вымести этих тараканов из дома и за отворотом срочно бежать. А глянула – его тараканы так хорошо с моими поладили! Сидят в уголочке, рисуют… Ну, то есть шушукаются. И такие милые все…
Так что на празднике, вместо того чтоб назвать победителя дуэли, объявили о нашей помолвке. А там и свадьбу сыграли!
А я что? Муж он хороший, и опять же деньги в семье..
**** Cockroach (англ.) – таракан.
Мегана
Зелёные облака
Все вещи возвращаются к Единому. Но куда возвращается Единый?
Осенний ветер пробежался по двору монастыря, взъерошил пожелтевшие кроны деревьев и, не найдя лучшего занятия, тихонько присел на крышу храма. Скучно. Одиноко скалятся драконы-водостоки, выглядывая из-под изогнутых листов черепицы. Какие грозные! Не удержавшись от искушения, ветер дунул в каменную пасть и долго веселился, наслаждаясь недовольным рычанием, прозвучавшим в ответ. Эхо дробилось, отражаясь от каменных плит, возвращаясь и петляя по галереям. Иногда оно приносило с собой оттенки человеческой речи, голоса животных или пение бамбуковой флейты…
* * *
Одинокий путник в истрёпанной монашеской одежде подошёл к воротам и замер в нерешительности. Он был далеко не молод: седые волосы неухожено растрепались, борода сбилась в колтун и пожелтела, а кустистые брови ярко выделялись на потемневшем от солнца лице, нависая над тёмными провалами глазниц. Поникшие плечи вздрогнули при звуке храмового колокола, и рука сама потянулась к медному кольцу ворот. Как давно он здесь не был! Перед глазами промелькнули счастливые годы, проведённые в храме: изящные строения, высокие кипарисы, цветущие деревья и безмолвные камни в саду. Он вспоминал свои вечерние беседы с учителем на веранде, терпкий аромат чая и звуки музыки. Бесконечные медитации и упражнения, работу в мастерской и в огороде. Улыбка прорезала уставшее лицо, и старик невольно выпрямил спину. Узловатые пальцы крепко сжали металл, но посмотрев на свои неухоженные руки, человек выпустил кольцо, и оно, разочарованно звякнув, ударилось о деревянную створку ворот.
Безумец! На что он надеется? На снисхождение? Что изменилось за прошедшие годы? Да ровным счётом ничего! Разве для этого он уходил тридцать лет назад? Старик опустил голову и побрёл прочь, взбивая босыми ногами облачка дорожной пыли.
Увы, даже время оказалось не властно над памятью.
* * *
– Ты всё ещё здесь?
Услышав голос настоятеля, Кенджи открыл глаза. Веки подчинялись неохотно, и первые несколько мгновений он беспомощно моргал, заново привыкая к свету и выходя из медитации. Тело практически не ощущалось, и монах с трудом заставил себя пошевелиться. Голова тут же отозвалась резкой болью.
– Ты сидишь тут уже сутки, – продолжал настоятель. – На это есть особая причина?
Кенджи почтительно поклонился.
– Я практикую дзадзен, чтобы стать Буддой.
– Вот как? А что ещё ты для этого делаешь?
– Я оставил семью и всё, что удерживало меня в миру, за пределами храма. Каждый день я молю Будду Амиду ниспослать мне просветление и читаю священные сутры. Я отказался от еды – теперь я выпиваю лишь чашку чая за целый день, а всё свободное время провожу в медитации, – гордо ответил Кенджи. Ему льстило такое внимание со стороны мастера, который раньше даже не замечал молодого послушника. "Пусть увидит, как сильна моя воля, – думал Кенджи. – Другие монахи даже в мыслях не придерживаются такой аскезы!"
– Достиг ли ты желаемого? – к удивлению послушника, голос настоятеля был холоден и бесстрастен.
– Пока что нет, но я чувствую, что очень скоро пойму, в чём суть просветления. Я знаю, что близок, мастер.
– Ты преследуешь истину, как дикого зверя, но ты ошибаешься. Своими лишениями ты питаешь только свою гордыню, – мастер сел рядом и заглянул в полные отчаяния глаза послушника. – Здесь ты не достигнешь просветления. Мне очень жаль.
* * *
В деревне всё осталось точно таким, как помнил Кенджи. Такие же маленькие хибары крестьян, узкие улочки, полуголые дети, играющие во дворах. Дети с удивлением провожали глазами незнакомца – здесь нечасто можно было встретить чужих. В одном дворе мальчишки попытались натравить на него собаку, но пёс оказался старым и, покосившись на посох бродяги, решил не связываться, а ограничился коротким тявканьем, вызвав бурю негодующих возгласов детей. Старик улыбнулся и, кивнув на прощание псу, решил не задерживаться.
Миновав рыночную площадь, Кенджи отправился туда, где раньше был его дом. Интересно, вспомнят ли его? О том, что дома может уже не быть, бродяга предпочитал не думать.
К его удивлению и радости, дом стоял на том же месте. Сад выглядел ухоженным и опрятным, да и само здание, пожалуй, было даже уютнее, чем во времена, которые ещё помнил Кенджи. Веранда была новой, да и крыша гордо поблёскивала свежей черепицей. Во дворе пышно цвели алые хризантемы.
Кенджи подошёл к двери и после некоторого раздумья постучал. С замиранием сердца прислушивался он к звукам, доносящимся из-за двери. Захныкал ребёнок, послышался сердитый женский голос. Звучный баритон что-то ответил, затем дверь открылась, и на пороге Кенджи увидел высокого человека, в котором с большим трудом узнал брата. Лицо хозяина оказалось неприветливым, худым и испуганным. Маленькие острые глазки мигом обшарили фигуру бродяги, и хозяин, выпятив подбородок, упёрся руками в бока.
– Ну, чего тебе?
– Здравствуй, Мако. Ты не узнаёшь меня?
– Ты из монастыря? Пришёл подаяния просить? Передай, что в этом месяце мы уже платили пожертвования. Ничего вы больше от нас не получите. Ишь, оборванцем оделся, лишь бы разжалобить!
– Вспомни, ты же знаешь меня!
Хозяин скривился, как будто во рту у него оказался целый лимон. Тень сомнения пробежала по его лицу, но тут на веранду вышла молодая женщина и вопросительно посмотрела на мужа.
– Что это у вас тут за болтовня? Я тебя жду за столом, а ты тут с бродягами болтаешь? Решил поменять обед на философскую беседу? Так и отправлялся бы к монахам, как твой глупый брат! Учти, мне волноваться нельзя! – женщина со значением погладила свой огромный живот и бросила злой взгляд на бродягу. – А ты кто такой?
– Да так, никто… – Кенджи отвернулся и поспешил прочь.
* * *
Когда Кенджи вернулся домой, вечерние сумерки уже накрыли горы и над лесом загорались первые звёзды. Отшельник бросил заготовленную вязанку дров перед входом в пещеру и устало опустился на плоский валун, многие годы служивший ему креслом. Староват он уже для подобной жизни, староват…
Вздохнув, отшельник достал огниво и трут и, вооружившись терпением, принялся разжигать костёр. Через некоторое время в костре заплясали яркие язычки пламени, и старик зябко протянул к ним свои морщинистые руки.
Тихо в горах. Если прислушаться, можно услышать, как шумит ветер в кронах вековых сосен. Смеются длинноносые тэнгу, замышляя очередную шалость. Журчит ручей, весело прыгая по камням; вскрикивают ночные птицы, потревоженные далёким воем волков… В свете костра пляшут ночные тени: то ли духи, то ли демоны испуганно шарахаются от треска поленьев.
В животе у Кенджи отчётливо забурчало, и отшельник хмыкнул. Тридцать лет аскезы и медитаций, может быть, и укрепили его дух, но тело всё равно требует еды, что бы не говорили великие учителя древности. Отшельник достал из-за пазухи маленькое красное яблоко, подобранное сегодня на склоне, и с наслаждением запустил зубы в сочную мякоть. Всё-таки он не прав. Мир заботится о нём. Кенджи пришёл сюда тридцать лет назад, нашёл удобную пещеру, а вскоре и ручей. А та яблоня на склоне… Ведь он сам посадил её, очень давно – и какими сладкими яблоками она одарила его сегодня!
Волна горячей благодарности захлестнула отшельника, лишая его возможности думать о чём бы то ни было, и если бы случайный путник, заплутавший в горах, вышел на огонёк, он с удивлением увидел бы там плачущего старика. Впрочем, случайных путников в этих горах не водилось…