Про Тинины волосы Тишиха говорить не стала: начнутся расспросы, что да как. А ей сейчас распространяться о том, что у младшей дочери умер муж, нисколь не хотелось.
- Теперь уж у Тины детки, - сказала она. - Четыре ребеночка, все в школу ходят… Каждые каникулы привозила ко мне. А в прошлом году не привезла, так я не видала и лета, как потеряла чего…
Тишиха подумала, что уж сейчас-то они у нее спросят, привозила ли Тина ребят нынешним летом, и заторопилась, чтобы они не успели задать вопроса:
- Ой, не озорные у нее детки, нет, все с разрешенья. - Она шумно высморкалась и все-таки не смогла усидеть на месте, пошла будто бы в огородец, накопать на обед картошки-скороспелки.
Фаина Борисовна было засобиралась с ней, но Тишиха остановила ее:
- А чего ты со мной пойдешь? Два-то куста картошки выкопать невелика надсада.
Фаина Борисовна так и осталась.
Тишиха вышла из избы, проскрипела воротами в огородец и прислонилась спиной к заплоту ограды.
Дождь навымачивал из травы комаров. Они скопились под крышей, не вылетали на ветер и будто только и дожидались Тишихи. Она поотмахивалась от них рукой, но - это ведь не комары, а зверье, не дадут и погоревать - побрела к начатому загону картошки.
Картошку нынче опалило морозом, ветвина у нее побурела, как осенью. И ведь как дружно весной все двинулось в рост - и хлеба, и трава, и картошка. Но тепло продержалось недолго. В июне ударили холода - и все сразу присело.
Скороспелка уродилась нынче не больше куриного яйца. И дожидаться от нее, что она поправится, не приходилось, потому как ветвина уже отмерла от клубней, клубни жили в земле сами по себе.
Да-а, про Тину лучше и не затевать разговора. А как не затеешь, когда Тина из головы не выходит. В тридцать пять лет осталась одна с четырьмя ребятами - натерпелась горького до слез. Тут поседеешь…
Видно, богу угодно, чтобы какая-то из дочек повторила ее судьбу. Тишиха овдовела в сорок один. А Тина-то и того раньше. Вот уж пять лет мыкается…
По три года привозила Тина своих ребят к матери. А то ведь летом-то неизвестно, куда их и девать. Всех не забьешь в пионерский лагерь на три-то смены. Да Петька тогда еще в садик ходил, Вера в первый класс. - какие им лагеря.
- Вези, Тина, всех ко мне!
А это ведь только легко сказать: "Вези"… К семидесятилетней старухе. Лето Тишиха пропышкает над ними, а на осень сама сляжет: и голова болит (нервы-то уж никуда не годятся; ну-ка все три месяца в расстройстве: не заболели бы без матери, не заблудились бы в лесу - лес-то такой большой, не утонули б в реке), голова болит, да и ноги не ходят, и руки не действуют. Надо бы на зиму дров наготовить, а с ребятами и некогда было: то стирка, то варенье.
Три года выдержала, а больше-то не смогла. Сказала Тине:
- Не могу, Тина, больше…
Так сама же и покою нигде не находила, изболелось все сердце: как там Тина одна-то с четырьмя управляется? Да и не в деревне ведь, в городе. Выскочил на дорогу ребенок - и того гляди, как бы не попал под машину.
"Привози, Тина, на лето", - написала дочке опять. Но Тина ведь у нее неглупая, понимает, что через два года мать не стала моложе.
"Приезжай, мама, сама", - ответила ей дочка.
Господи, четыре рта на руках, а она еще и пятый зовет. Да куда уж ей, Тишихе, теперь ездить? Дожует свой кусок и дома.
Старшие девки тоже звали ее к себе, и им отказала: у одной с мужем не больно ладится, у другой у самой здоровье кулижками - то ничего, а то прихватит, что в больницу заставляют ложиться; у третьей квартира тесная - сами-то чуть друг по дружке не ходят; а Галя скоро на пенсию - ей только гнилого-то пенька около себя и не хватает.
Да уж и не в ее возрасте по городам разъезжать. Нечего теперь старыми костями трясти, грей на печке бока.
Тишиха накопала скороспелки - не картошка, а один смех, чуть крупнее гороха, - намыла в канаве той, что "похруще", а остальную свалила в ведро. Надо будет Степахе отдать, пускай поросенку скормит. Тишиха уже скота не держала, а Степаха ей чуть не через день приносила молоко и не брала за это никаких денег.
Тишиха пошла в избу и еще из сеней услышала, что в окошко стучат. Ой, господи, чего такое стряслось? Она открыла дверь. Девки все еще сидели за столом, сортировали по кучкам какие-то бумажки.
- Федосья Тихоновна, вас зовут, - сказала Лариска.
- Ти-и-хо-овна! - под окошком стоял Сережка Дресвянин, парнишечка с другого конца Полежаева. Он еще Тининой-то Вере ровесник. Когда Тина привозила ребят, так каждый день прибегал с ними играть.
- Чего тебе? - спросила, не открывая окна, Тишиха.
- Селедку привезли в магазин.
В кои-то разы…
Тишиха засуетилась, полезла в комод за деньгами.
- Ну, девки, картошку-то не зря я копала…
3
В душе Фаины Борисовны все плясало и пело: едва успели они приехать с девчонками в Полежаево, как в руки им повалил такой материал, какому сам Соболевский, отец русской диалектологии, и то обрадовался бы. Ну-ка, пошла Фаина Борисовна с хозяйкой за водой ("по воду", как сказала хозяйка), а Федосья Тихоновна и говорит:
- Чего-то брилы среди лета обветрели…
Фаина Борисовна повертелась в недоумении, где это обветревшие среди лета брилы. Все зеленеет кругом, ни одного побуревшего клочочка земли, ни одного ссохшегося кустика.
- Уж не лихоманка ли привязалась к ним, - вздохнула Федосья Тихоновна, и только тут Фаина Борисовна поняла, что хозяйка жалуется на губы: они у нее шелушились.
Переспросила - и точно: брилы - это губы, а губой, оказывается, называют в Полежаеве подбородок.
Да как разговорились по дороге к колодцу с Федосьей Тихоновной, так Фаина Борисовна четыре страницы избисерила в блокноте: "пожня" - это луга, "дрязд" - луковица на грядке ("выдерни один дрязд"), а уж "водиця", "куриця", "дровця" так и сыпались во время разговора как из рога изобилия. Что ни слово, то для науки находка.
- Девочки, - сказала Фаина Борисовна своим помощницам, когда Федосья Тихоновна ушла в магазин, - я вам советую быть ближе к объекту. Вот мы сейчас с Федосьей Тихоновной ходили по воду, - она улыбнулась себе, довольная, что так ловко вставила в свою фразу необычную для нее конструкцию, - и я записала сорок девять диалектизмов.
Фаина Борисовна с нескрываемым наслаждением прочитала девочкам эти сорок девять слов и выражений и посоветовала:
- Надо применяться к жизни объекта, к, его желаниям, привычкам, бытовым потребностям. Вот он пошел за дровами - помоги ему, за водой пойдет - тоже сходи с ним. И объект полнее раскроется, не будет чувствовать себя скованным.
Фаина Борисовна знала свое дело, выезжала в экспедицию уже пять раз. Трижды, еще в студенческие годы, побывала в Новгородской области, два раза, будучи уже аспиранткой, съездила на Кубань, и вот теперь, - не аспирантка, а почти ассистент кафедры русского языка, - по крайней мере, разговор с ней об этом состоялся еще весной, - она приехала руководителем группы в Полежаево.
Девочки ей попались хорошие. Фаине Борисовне было бы грешно на них жаловаться. Что она им ни скажет - выполняют беспрекословно. Ну, иногда Надежда, недовольная каким-нибудь приказанием, слегка взбрыкнет ("Фаина Борисовна, да это же мартышкины хлопоты!"), но стоит Фаине Борисовне на нее посмотреть построже, и та все сделает, и сделает-то на совесть, не подкопаешься.
Фаина Борисовна и сама во время первой экспедиции не все понимала - а ей казалось, что все! - и лезла к руководителю группы со своим особым и единственно правильным, как ей думалось, мнением.
Ничего, время лечит от зазнайства и переоценки собственных сил. Теперь-то Фаина Борисовна знала, что она не рождена хватать с неба звезды, но была твердо уверена, что кандидатскую диссертацию высидит и что ее кандидатская будет ничуть не хуже других, а может, в каком-то смысле даже и лучше - добросовестнее. Вот только обескураживало Фаину Борисовну, что она не успела завершить диссертацию, пока училась в аспирантуре. Так это еще раз подтверждало: на небе звезды не для нее.
Фаина Борисовна приглядывалась к своим помощницам. Они были моложе ее на каких-то пять лет - а какая разница! Будто между ними целая жизнь. И если бы Фаина Борисовна начала себе объяснять, почему это так, если бы она начала докапываться до причин этой резкой непохожести девочек на нее, она, конечно бы, отметила в первую очередь беззаботность, беспечность своих учениц. Фаина Борисовна никогда не была такой. Ею с первого курса - нет, значительно раньше, с девятого класса - была выбрана цель - стать… ну, не ученым, это громко звучит, а кандидатом наук и (Фаина Борисовна допускала такую возможность), может быть, доктором. Но и в этом, последнем, случае Фаина Борисовна чувствовала некоторое несовпадение между понятиями "ученый" и "доктор". Девчонки же бездумно жили сегодняшним днем. Фаина Борисовна однажды задала Ларисе такой вопрос:
- Лариса, через три года вы заканчиваете университет… Пора предпринимать какие-то шаги, чтобы устроить свое будущее.
- Да что вы, Фаина Борисовна, - смущаясь, сказала Лариса, - замуж мне еще рано.
Дурочка, Фаина Борисовна ей совсем о другом толковала, о карьере - не в плохом смысле этого слова, а в первородном. Фаина Борисовна не захотела ставить Ларису в неудобное положение, пояснять свой вопрос, но узнать, куда думает студентка уже, считай, третьего курса, податься после университета, ей было интересно, и она спросила по-другому:
- А где бы вы хотели, Лариса, работать?
- Куда направят.
- Даже в школе? - невольно вырвалось у Фаины Борисовны, потому что нынешняя школа для человека с нормальной организацией нервной системы, по ее разумению, - ад.