Об этом Илью просить не надо было: он изваянием застыл у тёмной стены. Старческие шаги приближались. Вскоре послышался дребезжащий голос:
– Лизавета Матвевна, душенька! Не у вас ли грохнуло?
Баташева молчала, продолжая сжимать руку Ильи.
– Лизавета Матвевна! - медная ручка двери шевельнулась. Баташева прижала палец к губам, на цыпочках отошла к постели.
– Кузьми-и-ч… - простонала оттуда томно, с зевком. - Что тебе неймется?
Ночь-полночь…
– Извиняемси… Не у вас ли грохнуло?
– Ты с ума сошёл? По пустякам будить… Мыши бегают, поди… Иди спать.
Вот я Иван Архипычу пожалуюсь…
За дверью - нерешительное кряхтение. Затем шаги зашаркали прочь. Илья незаметно перевёл дыхание. Взглянув на Баташеву, шумно выдохнул. Глядя в пол, пробормотал:
– Прощенья просим, барыня…
– Ты только молчи, - попросила она, испуганно оглянувшись на дверь. - Не губи меня, молчи. Подойди, ради Христа, сядь сюда, за стол…
Ничего не понимая и уяснив лишь, что верещать и звать на помощь баба не собирается, Илья всё же не двинулся с места.
– Может, ты вина хочешь? У меня есть…
Он изумлённо поднял голову. Баташева сидела за столом, смотрела в упор, без улыбки. С распущенной косой, в простой, падающей с плеч рубашке она казалась совсем девочкой. Мельком Илья подумал, что "барыня", пожалуй, моложе его. Но почему же она не кричит? Почему прогнала Кузьмича?
Почему даже Катьку, эту вертихвостку, не кликнет? Она не боялась, не дивилась тому, что он вломился к ней среди ночи, что застал её в рубашке.
Она будто ждала его… Илья присел на самый край стула, напряжённый, растерянный, каждый миг готовый прыгнуть в окно.
Баташева поставила на стол бутылку наливки, серебряную чарочку.
Потеряв всякую надежду понять, что происходит, Илья одним духом втянул в себя сладковатую, крепкую жидкость. Чарка тут же наполнилась снова. Он выпил и это. Женщина следила за ним спокойными серыми глазами.
– Как это ты не побоялся сюда прийти? - вдруг спросила она. Голос её был мягким, грудным, и мимоходом Илья подумал, что Лизавета Матвеевна должна хорошо петь. - А, Илья?
Он вздрогнул, услышав своё имя.
– Вы… откуда меня знаете?
– Да разве тебя забудешь, - просто сказала она. - Я же всё помню - и как ты со мной на именинах у Иван Архипыча плясал, и как пел…
Илья осторожно промолчал.
– Можно, я на тебя посмотрю? - Баташева поставила круглые локти на стол, подалась вперёд. Жёлтый свет упал на её лицо. Илья увидел совсем близко розовые губы, мягкий, чуть вздёрнутый нос.
– Господи милостивый… сатана сатаной, - вздохнула она. - Чёрный, страшный, глаза сверкают… Когда улыбаешься - лучше… Не надеялась я, что ты придёшь. Не верила, думала, что побоишься всё-таки.
– Чего бояться? - наконец сумел заговорить Илья. Из всего, что говорила Баташева, он понял лишь одно: и эта, кажется, туда же вслед за горничной…
С ума они, что ли, посходили? Или мода на цыган по Москве пошла? И ему-то, господи, что вот теперь делать? "Не высвечивать," - шепнул кто-то, сидящий внутри, спокойный и хитрый. - "Всё равно до утра прогужеваться надо".
Илья поставил чарку на стол. Как можно нахальнее спросил:
– Плохо вам с мужем-то? Повеселиться надумали? А я, дурак, гитары не взял… Что послушать желаете?
Она удивлённо посмотрела на него. Отвернулась. Спустя минуту тихо сказала:
– Ты, пожалуйста, не беспокойся. Кузьмич через полчаса-час захрапит, я тебя из дома выведу. Твоя правда, если Иван Архипыч узнает - убьёт.
Мне-то что, я ко всему привычна, а тебя жалко.
– Себя пожалей! - разозлился Илья, не заметив, что сказал Баташевой "ты".
Она, впрочем, не обиделась. Криво улыбнулась:
– На том свете пожалеют. Всё равно скоро…
– Хвораешь чем? - удивился он.
– Нет. Но убьёт же он меня когда-нибудь, - буднично ответила она, глядя на пламя свечи. - Только бы поскорее.
– Это… муж?
– Вестимо… Боже правый, как подумаю, что мне с ним всю жизнюшку…
Что двадцать годов ещё, а может, тридцать, а может, и боле… Свет в глазах чернеет. Я, Илья, давно бы уж сама… но только геенны огненной боюсь. Это ведь грех смертный, за кладбищем схоронят. Не могу этого, боюсь. Ох, отец небесный, как боюсь…
Она вдруг заплакала. Тихо, без рыданий, без всхлипов. Две дорожки побежали из-под коротких ресниц, капнули на бархатную скатерть.
– Не в себе он, Иван Архипыч, понимаешь? Бес на него накатывает.
Иногда - ничего, месяцами ничего, я тогда в церкви свечи пучками ставлю, все колени перед божницей стираю, всех угодников молю… А потом - снова:
уедет к цыганам, прогуляет у них три дня, а то и неделю, возвернётся пьяным, грязным, от соседей страм, по всему дому обстановку раскрушит…
Я хозяин, кричит, я всё могу! Но то ничего ещё. Спрячешься в людской или у кухарки и пересидишь. Хуже, когда среди ночи в опочивальню явится, и не поймёшь - тверёзый ли, хмельной ли… Сядет на постель, лицо белое, глаза мёртвые… и давай мне рассказывать, как он своего брата и ещё три души христианские в ледяной воде утопил. Я уж и молилась, и ревела, и на коленях его упрашивала - хватит, мочи нет слушать такое… А он снова и снова. Потом очнётся, видит, что я уже ревмя реву, и давай меня таскать и за косы, и всяко…
Вытаскает, в угол швырнёт, как тряпицу, и вон из дома. Тогда, на именинах, знаешь, как я напугалась? Ведь уж спать легла, седьмой сон видела. А Иван Архипыч медведем вломился и прямо с постели на пол меня тянет да рычит - одевайся, гости у нас! Я - реветь, кричу, бога побойся, я жена тебе…
А он не слушает, тащит, еле-еле платье накинуть дал. Ты прости меня, Илюша… Негоже тебе про такое говорить. Я бы и не сказала ни за что… если бы не ты тогда со мной плясал. Когда ты на колени упал, у меня сердце зашлось. Думала - выскочит. Я про тебя каждый день вспоминала. Верь не верь, а только о тебе и думала. Не в силах я больше, Илюшенька… Жены-то…
жены-то нет ли у тебя?
Илья встал. Баташева поднялась тоже, тревожно взглянула непросохшими от слёз глазами. Тяжёлые пряди волос, золотясь, падали ей на плечи, бежали по груди. Он смотрел на них, отчётливо понимая, что теряет разум. Затем, как во сне, протянул руку… и женщина прильнула к нему, обожгла дыханием щёку, неловко обняла за плечи:
– Илья… Ненаглядный… Богом данный… Богородица всеблагая, матерь божья… Услышал господь мои молитвы… Да и есть жена - всё равно… Как она узнает?.. Ты же не скажешь никому? Правда ведь? Не скажешь?..
По спине поползла дрожь - тяжёлая, вязкая. Застучало в висках, ладони стали липкими от пота, и Илья, прежде чем обнять Баташеву, вытер их о штаны.
Она погладила его по волосам, и от этой незамысловатой ласки стало жарко.
Закрыв глаза, Илья прижал к себе горячее, дрожащее, сладко пахнущее тело женщины. Вдруг она подалась из его рук, и Илья, уже не в силах отстраниться, потянулся вслед за ней, в мягкую, ещё холодную глубину двуспальной кровати. Тёплые руки обняли его, и он едва успел сообразить, что женщина помогает ему раздеваться.
…Оплывший свечной огарок замигал, засочился воском. Лиза досадливо дунула на него из-под полога, и в комнате стало темно.
– Илья… Илюшенька… Спишь?
– Утро скоро, - не поднимая головы, сказал он.
– Ну и что с того? - она прильнула к нему, погладила по спине, по гладким, твёрдым буграм мускулов. - Илюша, милый… Куда спешить? Иван Архипыч нескоро явится…
– Надо идти, - Илья осторожно отстранил её, приподнялся.
– Ещё немного, голубь… - Лиза обняла его за шею, прильнула к плечу, и ему волей-неволей пришлось опуститься на смятую подушку. Рука Лизы лежала на его груди. Тонкие, светлые пальцы на смуглой коже казались совсем прозрачными.
– Цыган… Аспид… Чёрный, как головешка. Господи Иисусе, и за что ты мне свалился? Знаешь, я теперь ничего не боюсь. Ничего - лишь бы ты со мной был.
Илья отстранил её во второй раз - уже жёстко, с силой. Поднявшись, огляделся в поисках одежды.
Лиза не мешала ему. Сидела на развороченной постели, обняв руками колени, следила за каждым его движением расширившимися глазами. Только когда Илья, одевшись, встал у двери, она поднялась. И не обняла даже - упала на грудь, намертво обхватив обеими руками:
– Ты ведь придёшь? Ещё придёшь? Илья! Поклянись!
– Ей-богу, - сказал он, точно зная: не придёт никогда. Но Лиза поверила, улыбнулась сквозь слёзы. И, отперев дверь, требовательно крикнула в пустой, гулкий коридор:
– Катька!
Подумать о разговоре с Катериной Илья ещё не успел и, когда та вошла в комнату барыни, не знал куда девать глаза. Но Катька, уже умытая, одетая в серое платье и белый фартук горничной, лишь мельком скользнула по нему взглядом. Как ни в чём не бывало сложила руки на животе и смиренно спросила:
– Что изволите приказать?
– Проводи, - сухо велела Лиза.
Катька кивнула и юркнула за дверь. Илья вышел следом.
– Ну, кобе-е-ль… - задумчиво протянула Катька, стоя перед Ильёй на пустой, ещё тёмной улице. - Ну, ко-от мартовский… Ох, и дура же я набитая! Знамо дело, зачем тебе на пятаки размениваться, коли "радужная" сама в руки падает!
Илья молчал. Что было говорить?
– Ладно, бог с тобой, - Катерина вдруг прыснула. - Коль уж так вышло – знать, судьба. Мне-то что… Я мужиками не обиженная, у меня таких, как ты, сотня была… И, дай бог, столько ж ещё будет. А вот Лизавету Матвеевну, голубушку мою, впрямь жалко. Ты, Илюха, не теряйся, заходи в гости. Я всё улажу, комар носа не подточит. Приходи!