Валька как-то неопределенно хмыкнул, упал грудью на лямку и, сорвав с места нарту, зашагал, трамбуя лыжами снег. "Совсем как норовистый конь", - подумал Канюков. И усмехнулся - конь в таком гиблом снегу утонул бы по уши, не до норова было бы! Сохатый вон еле-еле выдирал ноги, грудью дорогу буровил. Только человек, опираясь на легкие лыжи, мог идти поверху. И только человек мог позволить себе роскошь показывать норов. Что же, пускай поуросит, ежели есть охота. Надолго ли ее хватит?
Валькиного норова хватило ненадолго. Канюков понял это, когда нарта остановилась.
- Трактор надо по такому снегу тебя тянуть! - сказал у него над головой парень, и по трудному, прерывистому дыханию можно было заключить, что он не шутит.
Канюков приготовился к отдыху от толчков, но нарта, словно задумав выскользнуть из-под него, неожиданно рванулась вперед. А через полсотни метров последовала новая кратковременная остановка - перед новым рывком.
С утра, пока снег более или менее держал, Канюков, поворачивая голову, мог оглянуться по сторонам. Теперь взгляд упирался если не в небо, то в бесконечные, как бред, стены белого коридора. Они поднимались вровень с его глазами, а то и выше еще - так глубоко тонули Валькины лыжи, торя дорогу для нарты. Иногда - при поворотах - снежная стена рушилась на Канюкова, и он чувствовал, что одежда становится все более влажной, холод пробирается к телу. А хуже всего были толчки, спотыкания нарты, вызывавшие боль, иногда почти нестерпимую. По Канюков крепился, заставляя себя вспоминать, что по его вине добровольно мучитея и Валька Бурмакин.
Он сознавал, чего стоило это Вальке - вылезать из кожи ради Якова Канюкова, оплачивать добром зло. И все-таки не мог думать о парне без раздражения.
5
Сначала раздражение царапалось, как жучок под обоями. Поцарапается и перестанет. Потом стало назойливым бормотаньем ручья, через который нет брода.
- Поправишься - морду тебе набью! - неожиданно сказал Валька, бессильно приваливаясь плечом к березе, стягивая с мокрой головы шапку.
И тогда Канюков понял, почему раздражал его этот парень.
Это была другая человеческая порода. Особенная. Непонятная своей откровенностью, лезущая на рожон из-за ерунды - из принципа. Чудак, не желает ловить за хвост удачу, когда та сама в руки дается. Угрожает набить морду, когда следует сказать любезное слово - ведь все равно не набьет, треплется только. И не понимает, что зряшная эта угроза ему же запишется в убытки. Эх, Валька, Валька! Не умеешь ты жить с людьми, не можешь! Трудная у тебя жизнь будет!
Пожалуй, Канюков действительно жалел пария. И вместе с тем к жалости примешивалось неприятное чувство. Наверное, так жалеют больных дурными болезнями или припадочных. Издали, не сердцем, а взглядом только.
- Жаль - разные мы с тобой люди, Валя! - вздохнул он.
Он не видел, как усмехнулся парень. Усмешка получилась не язвительной, а робкой, жалкой, одними губами. Вальке Бурмакину, дышавшему как запаленная лошадь, впору было плакать, а не смеяться.
Отошел он только возле костра, опорожнив котелок горячего чая.
- Злопамятный ты, - упрекнул Канюков, прикуривая от поданного Валькой уголька. - Вот морду мне хочешь набить…
Скуластое Валькино лицо вдруг показалось Канюкову совсем мальчишеским - так изменило его выражение озорства, вдруг заигравшее в глазах.
- А что? - спросил он. - Думаешь, не набить?
- Ни к чему это, Валя! Мы с тобой не врагами теперь будем, а, как бы это сказать… союзниками, что ли. Одним словом, товарищами.
- Гусь свинье не товарищ, - брякнул Валька и захохотал. - Ладно, не обижайся. И про морду тогда так это я… Не всерьез.
- Я понимаю - нервы не выдержали.
- Вот именно. Из сил выбиваешься, а из-за чего? Из-за того, что люди тебя судят, а сами шкодничают…
- Гм! - сказал Канюков, болезненно поджимая губы.
Но Бурмакин разговора кончать не собрался.
- Вот наша часть, к примеру, на территории заповедника дислоцировалась. Речка там была, мы еще на ней учения по форсированию водных преград проводили. Ну, и в ней рыба. Лосось. Слыхал такую?
- Слыхал и про лосося, - сказал равнодушно Канюков.
- Рыба под строжайшим запретом, редкая, - уточнил Валька. - Даже на спичечных коробках пишут, чтобы ее беречь. Ну и, конечно, к речке с удочкой или спиннингом лучше не подступайся. Рыбнадзор. Общественники. Я считаю, что это и правильно, поскольку ценная такая рыба, а?
- Правильно, - согласился Канюков.
Валька, видимо, того только и дожидался. Вскочил, отшвырнул окурок и, зайдя так, чтобы видеть лицо Канюкова, загремел:
- А то правильно, что приедет какой-нибудь "чин" и думает, что никакого для него запрета нет? Правильно? Ну, скажи?
- Видишь ли, Валя… - Канюков, собираясь с мыслями, тянул паузу, мямлил. - Тут такое дело… Разобраться надо! Понимаешь, у иного товарища не тот возраст, - он чуть было не сказал "не то положение", - чтобы впустую терять дорогое время.
Улыбка Бурмакина стала ядовитой, глаза сузились.
- Допустим, что из него песок сыплется. Или - жир не позволяет. В общем, если не может по-человечески, пускай этих лососей в магазине покупает. Денег у него хватит, я думаю!
- Вот именно, - обрадовался Канюков. - Денег у него хватит. Следовательно, материальной заинтересованности у товарища нет. Ему, собственно, не рыба нужна, а удовольствие поймать эту рыбу. Сугубо спортивный интерес. А браконьер - это хапуга, действующий совершенно из других побуждений. Смекаешь, в чем разница?
- Нет никакой разницы. Закон для всех существует, - уперся Валька.
- Ну, закон… - снова смешался Канюков, удивляясь про себя тому, как могут не укладываться в голове у взрослого человека такие простые истины. - Нельзя же в законах делать оговорки, что на таких-то, мол, и таких-то граждан закон не распространяется. Понимаешь, это как-то подразумевается, это же общеизвестно!
- Так… - дернув углом рта, задумчиво протянул Бурмакин. - Значит, ты это считаешь правильным, чтобы - одним разрешать, а других за это же самое - под суд, да? И совесть тебе позволяет?
Канюков устало прикрыл глаза.
- Так ведь закон… - бесцветным голосом сказал он, понимая, что говорит бессмыслицу. Но как еще можно разговаривать с этим дураком, не желающим видеть очевидное?
- Закон? Плевал я на такое твое понятие! - вдруг заявил Валька, когда Канюков позабыл уже о последних своих словах.
Наверное, он ждал реплики Канюкова. Не дождавшись, влез в лямку и, вздохнув, тронул нарту. Двигались на юго-запад вдоль крутобокого косогора, и Канюков, скосив глаза, мог видеть легкую Валькину тень на белом снегу. И - думать. Например, о том, что парень не отдает себе отчета в своих словах. Эх, Валька, Валька! Счастье твое, что времена переменились, прежде тебе за твои безотчетные слова… А может, ты отдаешь себе отчет, Валька?
- Ты это что, серьезно? - спросил он.
Ответа не последовало. Наверное, парню было не до разговоров. Канюков понял это умом, но не захотел понять сердцем. А мучившее его раздражение вдруг перешло в неприязнь.
Нарту неожиданно повело в сторону, вершины сосен с несвойственным деревьям проворством устремились к земле. Крик испуга уперся в глухую снежную пробку, заткнувшую рот. Лишенный возможности вдохнуть воздух, крикнуть или выпростать руки, Канюков конвульсивно забил ногами, и дикая, невыносимая боль вонзилась в его тело. Новый истошный вопль, захлебнувшись снегом, прозвучал только в сознании.
Валька Бурмакин не мог слышать этого молчаливого вопля - просто его рванула назад лямка, когда нарта провалилась в яму, прикрытую снежным наметом. Но Канюкову казалось, что парень поспешил на помощь по его зову: услышал, сумел услышать! Выплевывая изо рта снег, превозмогая боль, он благодарно смотрел на своего спасителя, силившегося перевернуть опрокинутую нарту.
- Черт! - мрачно сказал Валька. - Вот вляпались! Гады, сволочи, псы…
Он разразился замысловатым площадным ругательством и, выскребая набившийся в карман снег, полез за кисетом. И он, и Канюков, и задравшая концы длинных полозьев нарта, тоже казавшаяся живой, барахтались на дне довольно глубокого провала. Всем было тесно, все мешали друг другу. Наконец Бурмакину удалось выпихнуть наверх пустую нарту, и тогда он, заботливо помогая Канюкову принять более удобное положение, объяснил:
- В сохатиную яму ухнули. Я на лыжах прошел с маху, а у нарты, ясное дело, не лыжи, а полозья. Втюхалась вместо зверя. Голову бы открутил гаду, чья ловушка, чтобы на зиму настороженной не оставлял! - Отшвырнув папиросу, Валька запустил руку по локоть в снег и, поковырявшись, вытащил обломок гнилой жерди. - Однако работа давняя. Настил ни на чем держался, изопрел от времени. Не за год и не за два.
- Болит шибко, - пожаловался Канюков.
- Н-нда… - парень закусил губу и, расталкивая руками снег, как пловец воду, полез к краю ямы. - Вытянешь тебя отсюда не враз!
Постоял, что-то обдумывая. Потом дотянулся до заднего копыла нарты и снова стащил ее вниз. Поставил на попа. Ступая на вязья, как на ступеньки лестницы, выбрался из предательской ловушки. И потянул к себе нарту…
- Ты… что? - в ужасе прохрипел Канюков.
- Ничего.
Он стоял на краю ямы, Валька Бурмакин, широкой своей лыжей спихивая вниз снег. Деловито. Сосредоточенно. Не глядя на Канюкова.
- Ва-аля… Сын-нок!
- Сейчас.
Сейчас он завалит его снегом, похоронит живого!
- Валя-а-а! Не губи-и!
- Рехнулся, Яков Иваныч? - спрыгнув в яму, парень смотрел испуганными, немигающими глазами. - Спятил?