Но более всего беспокоило то, что очень скоро мне понадобится выйти из машины и оплатить проезд. Заплатить и выйти… Нет, совсем не было жалко денег, но когда такая женщина!.. Кажется, возьми и отдай, коль уж навязался, я же смутно чувствовал, что разобьётся что–то хрупкое, нарушится гармония, и мир снова вернётся в хаос слякотного вечера.
"Дам хоть трояк", - решил я. И сам на себя рассердился. Нельзя же так!.. Ну куда я со своим трёшником? Был бы это мужик, наглый и циничный, беззастенчиво набивающий цену, - а тут… Эх!
- Здесь? - спросила женщина, притормаживая у хореографической школы.
- Да, спасибо, - шевельнулся я.
- Ручка внизу на дверце.
- Знаю, не беспокойтесь, пожалуйста.
Решайся же! Неудобно ведь. Что она подумает о тебе? Дай хоть рублишко…
Я нарочно не торопился выходить. Женщина насмешливо поглядывала на меня в зеркало заднего вида. "Помоги же мне! - чуть не крикнул я ей. - Сморозь какую–нибудь пошлость, засмейся, закури, загни цену, наконец. Всё ведь понимаешь, всё видишь… Отдам, сколько захочешь".
Она ничего не сказала. Я вылез из салона машины и, по–стариковски ссутулившись, поднял воротник пальто.
"Москвич" сорвался с места и быстро скрылся за поворотом.
11
Мне было очень плохо. Совсем рядом гремела музыка, навязчивая и безвкусная. Я никогда не любил ходить в рестораны, но в тот вечер бросился в купеческую суету кабака так, словно только это и могло бы спасти меня от озлобленности и душевной смуты.
В ресторане было шумно и по–провинциальному роскошно. Я устроился у огромного, во всю стену, окна и торопливо, будто опасаясь чего–то, сделал заказ пышнотелой официантке в несвежем переднике. Она пошловато ухмыльнулась, как–то по–своему оценив моё одиночество, и, чиркнув пару закорючек в блокноте, кокетливо отчалила, виляя крутыми бедрами. Вскоре на столике появился графин с водкой, а ещё тарелка худосочного салата и тощий бифштекс с гарниром. Я, наконец, ощутил себя полноправным посетителем питейного заведения и огляделся.
"Ты их согрей слезами, я уже не могу…" - гнусаво ныл со сцены рыжий коротконогий певец в цветастой рубашке с размашистым, как крылья баклана, воротником. Узкое пространство перед "джазом" было заполнено пьяными объятиями и туманом табачного дыма.
"Скука, скука, - равнодушно и совсем по–чеховски подумал я, вяло перекатывая во рту жёсткий, как кирза, кусок бифштекса. - Всё как всегда. Чудес, очевидно, не предвидится…"
И в тот же миг, словно споря со мной, явилось чудо. Оно было юным, глазастым и хмельным. Легкомысленная чёлка прикрывала узенький лобик. Кончики густо накрашенных ресниц мелко вздрагивали при каждой яркой вспышке цветомузыкальных огней.
- Вы позволите?
- Конечно, о чём речь.
Я сразу вдруг занервничал, потому что понял, что теперь слово за мной, придумать же ничего путного не мог.
- Спорим, ты думаешь обо мне плохо, - сказала тем временем она.
- Ничуть, - облегчённо выдохнул я. - Заказать тебе что–нибудь?
- "Машку".
- Что–что?
- Это такое хмельное пойло с томатным соком.
- А, "Кровавая Мэри", - догадался я.
Через несколько минут заказ был принят. Мы помолчали.
- Ты с кем здесь? - спросил я.
- Ни с кем.
- Одна?
Я тщательно маскировался под утомлённого случайными кабацкими знакомствами субчика.
- Тебе какое, на хрен, дело?
На её тонкой шейке поблёскивала золотая цепочка. Чуть ниже, возле ключицы, я увидел смачный засос.
- Ты мне нравишься, - сказала вдруг она, - но, знаешь, я с тобой никуда не пойду.
Не пойдёт… Сколько же ей? Шестнадцать? Семнадцать?
- Разве я зову тебя куда–то? Не напрягайся.
Вот так! Мосты сожжены. Теперь будем играть в порядочного до конца.
- Так прогони же меня, - ухмыльнулась она.
- Теперь хоть есть с кем перекинуться словечком…
- Тебе это очень нужно?
- Очень, - кажется, я окончательно освоился. - Этот город мёртв. Всюду тени - не люди…
- Ты всё врёшь! - грубо оборвала она меня. - Разве это тебе нужно?
- А что же, по–твоему?
- Прекрасно знаешь, зачем ходят в кабак. Небось не мальчик.
- Послушай, малышка, - насмешливо произнёс я, стараясь изо всех сил выглядеть спокойным, - я с тобой никуда не пойду.
Это произвело эффект. На её лице обозначилось неподдельное изумление.
- Ты кто?
Затравленный, как у зверька, взгляд. Возбуждающий засос на детской шее.
- Я старая больная птица. Меня ощипали злые школяры.
- Какой же ты старый? - фыркнула она.
На её остроносом личике появилась гримаса мальчишеской независимости.
- Глянь на меня! - воскликнул я с театральным придыханием. - Мне двадцать четыре года!
- Вижу, - скривилась в усмешке она.
- Но ты не видишь мою душу!
"Бред какой–то", - подумал я.
Малышку, однако, это явно проняло.
- Тебе очень плохо? - тихо спросила она.
"Пора кончать эту комедию", - решил я.
Принесли "Машку". Девчонка сразу же присосалась к фужеру.
- Уверен, тебя зовут Светкой, - сказал я наугад.
Она вздрогнула.
- Откуда ты знаешь?
- Таких, как ты, обычно зовут Светками.
- Ты всё врёшь! - злобно вскрикнула она. - Кто ты?
Я промолчал. Ансамбль заиграл что–то тягучее, медленное. Мелодия была тошнотворной, как качели: вверх, вниз, вверх, вниз…
- Мне хочется тебя пригласить, но, извини, не люблю танцевать, - сказал я.
- Почему же это?
- Танец - лживая маскировка похоти.
Я вдруг почувствовал, как накалилась обстановка в зале. Обернувшись, сразу понял причину.
- Эти парни интересуются тобой. Или мной, - кивнул на соседний столик.
- Не играет значения, - нахмурилась Светка.
- Твои приятели?
Один из них, небрежно пожевывая кончик спички, подплыл к нашему столику и уверенно взгромоздил мне на плечо свою тяжёлую руку.
- Можно тебя на минутку?
Траурная каёмка под ногтями.
Я понял всё. Почти всё.
- Садись, - я выдвинул стул.
- Надо побазарить. Выйдем.
- Сядь! - скомандовал я с таким вдруг ожесточением, что Светка испуганно сжалась.
Мимо пробегала официантка с подносом. Я сходу снял оттуда уже использованный кем–то фужер и налил в него из графина. Официантка посмотрела на меня, как на законченного алкаша.
- Пей! - сказал я парню.
- Давай выйдем.
- Зачем? Говори здесь, чего уж там…
Мальчишка как–то потух и машинально отхлебнул из фужера. Мне стало муторно.
- Встань! - тихо произнёс я.
- Что–что? - напрягся он.
- Поднимайся. Пошли.
Глупость, конечно. Какой из меня боец?
Спиной я чувствовал, что сзади по–волчьи, по–звериному крадётся второй.
- Серёга, ты слишком долго его упрашивал, - сказал он уже в вестибюле.
- Ты кто такой? - Серёга в упор разглядывал меня. - Что ещё за хер с горы Магнитной?
- Меня сегодня уже спрашивали об этом…
- Если мы тебя попросим, ты, конечно, оставишь Светланку, да? - нагло осклабился второй.
Я притворился удивлённым.
- Почему?
- Ну-у, - он по–обезьяньи вытянул губы, - если мы о-очень хорошо попро–о–сим…
- Уйди. Тебе же лучше будет, - серьёзно сказал Серёга.
В его глазах бесился огонёк тревоги.
- Ты ей кто? - спросил я.
- Ну, короче: мы не в Сочи… - вмешался второй.
- Ты её любишь? - снова спросил я Серёгу, не обращая внимания на умственные потуги его приятеля.
- Тебя не касается! - процедил сквозь зубы Сергей, украдкой глянув на товарища.
- Она знает об этом? - не унимался я.
Похоже, я был близок к тому, чтобы получить хороших пиздюлей.
- Хочешь, скажу ей об этом?
- Я хочу от тебя только одного: вали отсюда… сделай одолжение, - проникновенно произнёс Серега.
- Вот что, мужики, - сказал я. - Там ещё осталось. Так что задержусь ненадолго… И потом, надо же попрощаться с дамой. Как так: взять и уйти? Это как–то, знаете ли, не комильфо.
- Чё? - приоткрыл рот Сергей.
- Больше ничего не будет, слово даю. Допью своё и исчезну. Идёт?
Я направился к столику. Хорошо, что не пришлось драться. Не умею.
Надрывно стонали музыкальные колонки. На танцевальном пятачке топтались захмелевшие гости. Вспышки огней цветомузыки делали лица жёлтыми, зелёными, синими. Я увидел неестественно широкие зрачки Светки и пошёл на них, как катер на маяк.
- Обещал им, что мы немедленно расстанемся с тобой, девочка, - сказал я, поморщившись. - Кажется, он собирается с тобой переспать. У них это называется любовью.
Она сердито рассмеялась и, словно пригоршню песка, швырнула мне в лицо -
- Ты тряпка!
Я вцепился в край стола. Сердце забилось гулко и часто.
- Да, наверно, - тихо ответил я, медленно заводясь. - Тряпка. Кто же ещё? Иначе не сидел бы здесь, с тобой, и не вёл бы душеспасительные речи, как поп в страстную пятницу. И ты тоже, - я уже почти кричал, - слышишь? - ты тоже вряд ли торчала бы тут, в вонючем гадюшнике, в этой образцовой рыгаловке! Ты давно уже, пьяная, обиженная, липкая, лежала бы рядом со мной на мятой простыне и тихонько скулила бы от отвращения!
Я перевёл дух и, как салфеткой, промокнул ладонью лоб.
- Ты что - псих? - тихо изумилась Светка. - Вот видишь, ты всё–таки думаешь обо мне чёрт знает что.
Мне стало вдруг стыдно. Стараясь скрыть это, я заговорил горячо, торопливо: