- Долго объяснять, но мне нужно срочно попасть домой, - сказал я, задыхаясь от волнения.
- Похвально, - ответил он, решив, наверно, что я пьян.
- Да нет же! Всё не так. Жена родила… а до Мариуполя долго не будет поездов…
Он меня понял. Посоветовал обратиться в диспетчерскую грузовых составов. Там знают, что делать. Я побрёл по шпалам. Идти нужно было километра два. Наконец, дошёл до диспетчерской. Невзрачный такой домик, а там - карты и схемы на стенах комнаты, на столе - селектор и электрический самовар, а у самовара - пять женщин–железнодорожниц, изготовившихся наскоро поужинать, пока выдалась свободная минутка. Это были говорливые толстушки в оранжевых жилетах поверх потёртых телогреек. Лица обветренные, синевато–бордовые, губы сухие, потрескавшиеся. Я: лохматый очкарик с хозяйственной сумкой, в бежевом коротком плаще без пояса. Наверно, я показался женщинам довольно типичным субъектом: бродяжкой без денег, студентом–халявщиком, не обременённым старорежимными комплексами. Они направили меня искать на путях локомотив номер двести пятнадцать, который вот–вот пойдёт в Харьковскую область.
- Договаривайся с машинистом сам.
Составов было много. Я даже удивился, что их столько. Попробуйте найти в чужом городе дом, не зная улицы. Я спрашивал у каждого встречного. Наконец, какой–то работяга показал мне товарняк.
- Зачем тебе двести пятнадцатый? Этот тоже пойдёт в Купянск.
Договорились быстро. Меня впустили в заднюю кабину локомотива. Вскоре поезд тронулся и пошёл без остановок.
Ехать было очень неудобно: жарко, тесно, шумно. Я никак не мог вытянуть ноги. Кресло оказалось шатким и покатым. Вскоре у меня онемели ягодичные мышцы. От утомления и духоты клонило ко сну. Сколько будем ехать, где остановимся - ничего этого я не знал. Стены в кабине были исписаны однообразными, зловещими в своей сути предупреждениями:
МАШИНИСТ!
ПРОЕЗД ЗАПРЕЩАЮЩИХ СИГНАЛОВ
ЯВЛЯЕТСЯ ТЯГЧАЙШИМ НАРУШЕНИЕМ ДИСЦИПЛИНЫ
И ВЕДЁТ К ПРЕСТУПЛЕНИЮ.
Мне всё–таки удалось задремать. Я спал и видел голубей. Они озабоченно суетились у своего гнезда… Take these broken wings and learn to fly. All your life you were only waiting for this moment to arise…
Вдруг поезд остановился. Я с любопытством высунулся из окна. Мы стояли где–то в степи. Слева вдоль голых ещё, по–весеннему прозрачных лесопосадок тянулась до самого горизонта полоса свежевспаханной земли. В кабину заглянул молодой машинист в замасленной робе.
- Вылазь, хлопець. Купяньск.
- А где же, собственно, город? - растерялся я.
- Эк, хватывсь! - усмехнулся он. - До пассажирськои станции ще киломэтра полтора, так шо валяй–ка ты по шпалах. К полудню, мабуть, встыгнэшь.
Я вылез из локомотива, отряхнулся, вынул из кармана пятёрку.
- Ни, - сказал машинист, - цэ нэ по–людськы. У студэнтив нэ бэрэмо.
- Я не студент, а врач–гинеколог, - устало возразил я ему. И, невольно заразившись его суржиком, добавил: - Жиночий ликар.
Он глянул на меня весело, с пониманием. Подмигнул. Похлопал по плечу. Наверно, решил, что такие забавные чудики попадаются редко: соврал, гинекологом себя назвал… тоже мне хохмач.
Я не стал его разубеждать. Просто сунул ему в карман деньги, поблагодарил и пошёл на станцию. Оттуда на пригородном добрался до Красного Лимана. Пересел на электричку до Славянска. А в Славянске, быстро уговорив проводницу, влез в пассажирский, взобрался на верхнюю полку и задремал.
14
Проснулся я от настойчивых пинков в бок.
- Эй, студент, пиво будешь?
Подо мной на нижней полке сидел щуплый бритоголовый парень в синей фланелевой рубашке. Щербатый рот, тонкие губы, лучистый прищур маленьких подвижных глазок. Безымянный палец левой руки без двух фаланг, а на культе вытатуирован перстень.
- Ты кто? - спросил я, свесив голову.
- Гога. Зек. Слезай, земеля, а то весь чердак отлежишь.
Я медленно сполз с полки.
- Зек?
- Ну да. Есть, земеля, диссиденты, есть досиденты, а я, стало быть, отсидентом буду.
И с удовольствием засмеялся своей остроте.
- Сам придумал? - хмыкнул я.
- А шо, разве плохо?
- Да как сказать… Я уже где–то слышал это.
- И вот ведь все вы тут, на воле, такие насмешники, спасу нет, - заметил он.
- Да ты не обижайся, - миролюбиво сказал я. - Пойми: сутки уже трясусь. Башка гудит, как Царь–колокол.
- Вот и хлебни "Жигулевского", отлегнёт.
Он легонько подвинул костлявым локтем в мою сторону бутылку пива, стоявшую на столике.
- А мне взрослые не велели пить в поездах с незнакомыми зеками, - пошутил я и полез под стол в поисках остроумного вагонного приспособления для откупоривания бутылок.
- Вот и давай поручкаемся: я Гога, матёрый убивец и вор. Но теперь уже не опасный.
- Игорь, - назвался я.
Мы обменялись рукопожатиями. Я не поверил, что он убийца.
- А где же твои кандалы, Гога–зек?
- Говорю же: отсиделый я. Теперь вот следую на всех парусах в порт прописки, на "химию".
- Один?
- А шо, мне начальство доверяет. Пятнадцать лет знакомства - это тебе не хрен собачий. Слушай, студент, шо ты там шукаешь?
- Хорошо бы бутылочку распахнуть…
- Э-эх, воля, - усмехнулся он снисходительно. - Давай сюда.
Гога протёр горлышко своей шершавой ладонью, потом зажал крышку зубами и потянул бутылку вниз. Зашипело. Крышка осталась в зубах.
- Осторожно, - поморщился я, - последних лишишься.
- Не, они у меня крепкие. А дыра в зубьях - это светлая память о нашей непобедимой и легендарной.
- Это ты про армию?
- Про неё. В казарме заварушка вышла, "дед" вздумал "ушана" воспитывать, ну а я вступился. Молодой был, дурной…
- Почему же это дурной? Пострадал, можно сказать, за справедливость…
- Да какая там, на хрен, справедливость? Нам без дедовщины нельзя. При власти должны быть опытные, умелые, а у нас туда норовят фрайера просклизнуть. И никто их не поучит маненько, в ряшку не насуёт как следыват.
- А сидел–то за что?
- Так то уже после армии. Блядищу замочил одну…
- Зачем?
- Ты шо, земеля, опер, чи шо?
- Разве похож?
- Вообще не очень. Ты больше на инженеришку смахиваешь, и цена тебе - сто десять рэ в месяц.
- Почти угадал. Доктор я. Врач–интерн. И цена мне - девяносто семь рэ чистоганом…
- На зоне имел бы больше, - серьёзно посочувствовал мне Гога.
- Всему своё время, - улыбнулся я.
- Не зарекайся, Игорь, нэ кажи "гоп", - строго сказал он. - Туда всякие попадают.
- Ну, а девку–то - за что?
Он задумчиво отхлебнул из бутылки.
- Любил её, падлу, вот и пришил не за грош, - сказал он после некоторого размышления.
- Логично, - кивнул я.
Он не заметил моего сарказма. В его глазах светилась печаль.
- Знаешь, - сказал Гога, - есть такие сучки, которые нравятся абсолютно всем. Вот и моя такая была. Белобрысая, глазища - во! - он красноречиво растопырил пальцы здоровой руки. - Ножки пухленькие, чулочки в сеточку, жопка - как яблочко наливное… Эх, та шо там! С ней я был героем хоть куда. Три–четыре палки в день - это как два пальца обоссать. Передохнёшь, и еще хочется.
- Да ну!
- Вот тебе и "ну". Любил я её, заразу. Сперва Саня Оса вокруг неё увивался, но я ему пасть начистил - он и отвяз. А когда в армию собирался, наказал ей ждать меня. Два года, Игорёк, всего два года! Шо это такое? Это ж - нет ни хера… Вернулся б - и зажили как люди. Батя обещал "москвичок" свой отдать…
- Не дождалась?
- Год писала, стерва. Я ей, сучке подзаборной, стишочки в библиотеке срисовывал… А потом мамаша в письме сообщила: окрутили твою Аньку, так шо забудь её, сынок. Я как раз в госпитале валялся с гепатитом. Ну, нажрался, в натуре, як свыня. А мне тогда не то шо выпить - пошамать нормально нельзя было. Прихватило меня снова. Чуть на тот свет не гикнулся.
- А водку где нашёл?
- С этим у нас затруднений не было. Не беленькую, так портишок завжды сыскать можно было. Полбатальона - на рогах днём и ночью, комбат - вечно кирной… У нас и песня строевая была: "Я сегодня там, где дают "Агдам"…
- Странно, - пожал плечами я. - Это же армия всё–таки…
Он посмотрел на меня лучистым долгим взглядом.
- Слухай, земеля, ты где служил?
- Не служил я. Месяц сборов под Рязанью и всё. Врачи мы.
- Да, свезло вам…
- К тому и стремились. Боялся я эту армию, как чуму. Слабоват был… Суди сам: подтягивался всего два раза, больше километра пробежать не мог, на НВП, в школе, стрелял всё больше мимо денег… А потому и учился как каторжный. Даже летом, на турбазе там, на пляже - где угодно, всегда с учебниками.
- Я тоже не хотел в армию.
Он немного помолчал. Я не торопил его. Мерно стучали колёса поезда. Позвякивала ложка в забытом с вечера стакане.