Их нашли утром: взявшимися за руки, уснувшими с детским безмятежным выражением на лицах. Отравление выхлопными газами.
Его жена заявила, что пальцем не коснётся похорон этого старого похотливого кота. Но, что бы они ни кричала, хоронить по-человечески всё равно надо.
Убрали, как положено, поплакали. Понесли к перекрёстку – там провожающих ждали катафалк и автобусы. А навстречу из переулка текла другая процессия. Несли Майю в её любимом бежевом костюме, в неизменном воздушном шарфике.
Произошла заминка, смятённые ахи-вздохи, перешёптывания, многозначительные переглядывания и покачивания головой. Носильщики никак не могли разминуться в тесном переулке, и некоторое время он и Майя плавно покачивались и плыли рядом.
После кое-как разобрались. Две смешавшиеся, перепутавшиеся толпы сердито упорядочились, нашли своих, рассосались, расселись в своих транспортах и поехали в разные концы кладбища. А потом – помянуть в кафе, в разные микрорайоны.
А в городе ещё долго говорили, что вот-де, хоть так в последний разочек нашли способ свидеться.
СКЛЕРОЗОЧКА МОЯ
В ушах Розы Наумовны – крупных, мясистых, с мочками, оттянутыми тяжёлыми серебряными серьгами, – с некоторых пор поселился Мировой Океан. Сначала океанский прибой звучал приглушённо, издалека – как будто к ушам приложили привезённые с юга раковины. Потом гул стал нарастать. Океан волновался, набирал силу, перекатывал валуны, грозно рокотал, бился могучими прибоями о барабанные перепонки. Сквозь него всё труднее было расслышать человеческие голоса.
"Высокий холестерин, – сказали в районной поликлинике. – Начальные признаки атеросклероза головного мозга". И популярно разъяснили: "Сосуды у вас стеклянные". Розе Наумовне выписали кучу бумажек: пройти ультразвуковое исследование сердца, почек и так далее.
Перед УЗИ следовало выпить литр воды, в ближайшей аптеке продавали минералку без газа. В стерильно-стеклянной аптеке пить было неудобно, на крыльце под взглядами прохожих – тоже. Она спустилась с крылечка и зашла за кусты. Минералка была противная, Роза Наумовна давилась, глотала маленькими порциями, чтобы не дать воде обратного хода.
– Сушняк? – с сочувствием спросили её. Голос принадлежал мужчине со всклокоченной бородой, в которой застряли жухлые травинки и даже трамвайный билетик. На нём были грязный пуловер и озеленённые травой джинсы. Вылезши из-под куста, держась для равновесия за ветку, он корректно покачивался и доброжелательно улыбался.
– Сударыня, скооперируемся на пивко?
Роза Наумовна захлебнулась, закашлялась и облила грудь водой. Её – приличную даму, свежеиспечённую пенсионерку – принял за свою подзаборный алкаш, отброс общества! Она пулей вылетела из кустов и уже у поликлиники обнаружила, что продолжает прижимать к груди бутылку минералки. С отвращением выбросила её в урну, как отравленную. Ощущение было, что алкаш приложился к ней грязными, обсыпанными герпесом губами. Мерзость, мерзость какая!
На дверях больницы трепыхался листок: церковь взывала к добрым людям. Надвигались холода, страждущим и ослабшим требовались тёплая одежда и обувь – желательно мужские.
У Розы Наумовны в доме не водилось мужчин. Из подходящей одежды в шифоньере в суконном чехле висело только папино пальто. Построено оно было в конце пятидесятых годов частным портным Гольдманом – боже мой, что это было за пальто!
Двубортное, долгополое, просторное, из тонкого светло-серого кашемира, с мягко, совершенно натурально приспущенными широкими плечами, с элегантно провисшим на уровне бёдер хлястиком.
Мода пятидесятых ушла, потом вернулась, потом снова ушла и уже в наши дни надолго заблистала мужественной широкоплечестью, изысканной мешковатостью, расточительно крупными деталями, джентльменской старомодностью. Даже моль из учтивости тронула папино пальто лишь в самом незаметном месте: под мышкой.
Роза Наумовна сняла чехол, разложила пальто на столе… Папы давно нет на свете, у любимой маленькой Розочки холестерин и плохие сосуды. Случись что, папино пальто выбросят на помойку, где его изгрызут крысы, порвут собаки, запачкает липкая кухонная грязь…
Пусть лучше оно согреет человека – пусть даже опустившегося, пусть даже недолго. Застегнула пуговицы, сложила рукава крест на крест, как руки родного человека. В шкафу сама собой качалась пустая вешалка.
У порога Роза Наумовна присела… "Ну, папочка, нам пора". Одеваться самой перед выходом ей не понадобилось: в угловой квартире ветхого аварийного дома, где она жила, температура не многим отличалась от уличной. Сто одёжек и все без застёжек – это про Розу Наумовну.
Поход в администрацию к ответственному товарищу по поводу ремонта окончился безрезультатно. На её робкую просьбу ответственный товарищ негодующе и изумлённо выпучил рачьи глаза и отвалил челюсть. Точно Роза Наумовна своей просьбой совершила большую непристойность: например, громко пукнула в кабинете.
Родилась девочка, выросла в девушку. Потом в автобусе ей сказали: "Женщина, подвиньтесь, расселись как корова". И она передвинула себя в новую, предпоследнюю возрастную категорию. И, смотря по телевизору кино или слушая песню, вздыхала: "Какой старый фильм!" Или: "Какая старая песня!" Пока не поняла: старая-то – она сама.
Оказывала ли Розочке в молодости знаки внимания мужская половина человечества? Оказывала, но скудно как-то, без огонька. И можно ли назвать знаком внимания восхищённую реплику вслед парней со скамейки:
– Глянь, вот это кавалерийский ноги!
Розочка, подражая опытным подружкам, игриво через плечо бросила:
– Кавалерийские – потому что длинные?
– Потому что колесом! Гы-ы!
Или однажды в поезде, студенткой, познакомились с парнем. Всю ночь проболтали, он так мило ухаживал и, когда она легла спать, неловко ткнулся в её щеку. Любовь, любовь! Всю ночь Розочка не сомкнула глаз, а на заре вскочила и побежала в туалет краситься: чтобы он встал и увидел её хорошенькой.
Сразу в дверь туалета начал ломиться нетерпеливый пассажир. Он рычал, готов был дверь высадить – так приспичило бедолаге. Она наспех докрасила второй глаз, мазнула губы, распахнула дверь… Её буквально отшвырнул вчерашний парень:
– Через минуту моя станция, а она, бля, на унитазе застряла, – и бешено зажужжал электробритвой. Вот и вся любовь.
Или как шла по улице, а следом нерешительно следовал молодой человек. И всё порывался что-то сказать, и всё не решался, и у Розочки от сладкого предчувствия сжалось сердечко. Она провокационно прибавила шаг, почти побежала… Тут он нагнал её и, морщась от неловкости, краснея до слёз, сказал:
– Девушка, у вас на кофточке сзади "молния" разъехалась…
Ещё продолжать или хватит?
Роза Наумовна, как все неустроенные женщины, не пропускала ни одного мероприятия в культурном очаге их городка – районном ДК. Вот и на этот раз помыла голову, надела костюм – блузочный шёлк обильно вскипел рюшами и выплеснулся пышной пеной из строгого выреза. Прихватила выходные лаковые туфли – и отправилась на фотовыставку.
В фойе были развешаны огромные чёрно-белые фотографии в рамках. Дамы табунчиками и поодиночке прохаживались, от их взволнованных перемещений по глянцевым снимкам скользили блики и тени. Взгляды дам то и дело отвлекались от экспонатов и скрещивались на гардеробной – на единственном мужском пальто, висящем особнячком от дамского легкомысленного демисезона.
У пальто был такой силуэт… такой… Подойди к гардеробной с номерком благоухающий изысканным парфюмом Хью Джекмен – дамы бы не удивились. Взять под кашемировый локоть, прижаться щекой к сильному плечу, скрыться вдвоём в сиреневой паутине дождя… Ах!
Под конец вечера интрига достигла накала. Дамы вовсе забыли про выставку и про всякие приличия, и только и бегали глазками в поисках таинственного прекрасного незнакомца. Они не были обмануты в ожиданиях. Обладателем пальто оказался пусть не Хью Джекмен, но очень даже, по меркам их женского городка, интересный мужчина. Бледное худое лицо, горящие глаза, острая чёрная бородка а-ля инженер Гарин.
На нём были потёртые джинсы и чистенький, хотя не новый пуловер. Из пуловера выглядывал плохо проглаженный ворот рубашки (деталь, о многом сказавшая и очень обнадёжившая милых посетительниц выставки). На его плече висел навороченный фотоаппарат, обладающий не объективом, а целой телескопической трубой.
Интерес к выставке вспыхнул с новой силой. Все восторженно, до боли в ладошках зааплодировали такому талантливому фотохудожнику. Потому что чем чёрт не шутит, а может, героиней следующей выставки будешь ты: пронизанная солнцем, надкусывающая отфотошопленными зубами травинку, бегущая по волнам местного пруда, возлежащая ню в шёлковых драпировках?
Роза Наумовна тоже аплодировала, но не бурно. Несмотря на склероз, ясно припомнилась картина: вот она пьёт минералку и этот самый выползший из кустов импозантный фотохудожник недвусмысленно предлагает ей совместный опохмел.
А про пальто она вообще узнала последней, потому что, выражаясь молодёжным штилем, по жизни была ещё тот тормоз. И, увидев облачающегося у гардероба художника, от неожиданности вскричала на всё фойе: "Это папино!!"
Очень необдуманно и неделикатно поступила, между прочим, потому что люди бог знает что могли подумать о фотографе. Что он украл, например, это пальто у папы Розы Наумовны. Или даже ограбил папу в безлюдном месте, угрожая предметом, похожим на нож.
Впрочем, если бы дамы знали правду, всё же предпочли бы ограбление. Там всё-таки романтика, тёмные аллеи, воющий ветер и благородный Робин Гуд, раздевающий богача ради высокой и чистой идеи. А получать пальто сэконд хэнд в окошечке для бомжей… фи.