Надежда Нелидова - Училка тоже человек стр 10.

Она видела сына, куда бы ни смотрела. Смотрела в окно: он шел по улице и скрывался за поворотом. В кухне видела его, долговязого, расхаживающего по крошечному пространству, размахивающего руками. В комнате боковым зрением видела его забравшимся с ногами в кресле, даже бок, с которого он сидел, теплел и тяжелел.

"Проходите, проходите". Зоя Анатольевна вскочила, отодвинула для нее стул – и тут же заторопилась на коротких ножках, поспешила выйти из нежелательного поля. "Вера Владимировна, взят курс на гражданское, патриотическое воспитание подрастающего поколения. Вы мать сына, геройски погибшего при исполнении солдатского долга… Первая тема – ваш сын. Вы как историк…"

Она как историк знала: когда война – воюет вся страна. Мерзнет, голодает, воет над похоронками. Ее мальчик умирал. В это время страна от Калининграда до Владивостока азартно подсчитывала, сколько раз в сутки трахнется тугосисяя Маня из телевизора. Крутили колесо счастья, кто угадает – миллион. И где-нибудь среди зрителей в первых рядах сидел генерал части, где служил сын, и его свиноподобная супруга со свежей косметической подтяжкой на лице. Подтяжкой ценой в жизнь ее мальчика, всего-то. Душно, душно, задыхаешься в Стране Предателей.

Она сидела невидимая всему миру, в темной комнате перед светящимся экраном, смотрела выступление звезд. Ревущие, беснующиеся трибуны, готовые растерзать в клочья любого, кто посмеет неуважительно отозваться об их телевизионных божках. Суета сует, псевдо – жизнь. И Господи прости, что бы там ни говорили об очистительной силе страданий и всепрощении, она не задумываясь ни секунды, отдала бы всех вместе взятых теле – божков и кликушествующих поклонников за один только состриженный серпик ногтя ее мертвого сына.

Да, именно это она скажет. А потом напишет заявление об увольнении и навсегда уйдет из школы.

…Она вошла в класс. На задней парте сидели товарищ из роно и сама Зоя Анатольевна, принаряженная. На лацкане пиджака траурная деталька: тряпичный черный бантик.

Она прошла к окну и долго смотрела за окно. Потом откашлялась и заговорила. "Эта война оставила глубокий след… Дала неподражаемый пример… Защищая Родину… В благодарной памяти потомков…"

Зоя Анатольевна благосклонно кивала в такт каждому слову.

ИЗУМРУД

– Мамочка, перезвони, а? По телевизору "Титаник" идёт.

– У тебя жизнь и так сплошной "Титаник", мало?

– Мам, чего ты хочешь?!

– Хочу понять, как у меня родилась такая дура дочь.

– Чего ты добиваешься? Хочешь оставить Валерика без отца, меня без мужа?

– А он у вас есть? Посмотри на часы. Сто процентов, что ОН не дома.

– Мама, ты же знаешь, где Олег…

– Ты притворяешься блаженной или взаправду?…

Таня отвела трубку от уха, чтобы не слышать ужасных слов. Чтобы самой не сорваться, не наорать, не зарыдать. Не испортить отношения. Мать груба и бесцеремонна, это так. Но всё Танино семейное благополучие зиждется исключительно на ней, на маме.

Это она выходила болезненного Валерика. Три года сидела с ним – Таню из-за больничных давно бы уволили с фирмы.

Удобная "двушка" в центре – благодаря разменянной родительской квартире, мать выехала на окраину. Выплачиваемые кредиты за операцию, деньги на лекарства, на фрукты для Валерика, на приличную обстановку в квартире, на ту же плазму, где идёт "Титаник" – всё из маминого кошелька. Хорошая после школьного директорства пенсия плюс репетиторство, по знакомству, с богатенькими ричи.

Надо стиснуть зубы и терпеть. Выслушивать, и поддакивать, и отмалчиваться, и сглаживать, и уговаривать, и умасливать, и мирить, и делать вид, что всё хорошо… Но, господи, сколько можно тиранить, ведь она, Таня, не железная!! Этого мать не понимает?!

Сначала она от зятя была без ума: "Олежка, Олеженька". Вежливый, не пьёт – не курит, спортсмен. Рост метр девяносто восемь, плечи задевают дверные косяки. Пищащую от счастья Таню не спускает с рук, как ребёнка.

Мать вызвалась протолкнуть зятя в газово-нефтяной институт, у неё там давние связи. Тем более, Олег после армии, служил на границе. Освежил бы с её помощью физику-химию, взяли бы вне конкурса.

Но Олег встретил друга, тот увлёк его в детскую спортивную школу, вести кружок каратэ. Зарплата – копейки. Уже тогда в маминых глазах и голосе появился ледок. Ну ладно бы занимался с теми же богатенькими ричи – она бы и это устроила. Так нет, набрал шантрапы, безотцовщины – нянчится с ними с утра до позднего вечера.

Однажды мать приходит: Олег как с ума сошёл от радости. Схватил в охапку Таньку и Валерика, галопирует, вальсирует с ними по комнате, те пищат. Оказывается, его ученик-каратист, который из детской комнаты милиции не вылезал, за ум взялся. В участковые пошёл и какой-то подвиг районного масштаба совершил.

Лучше бы сам зятёк за ум взялся. Сын родился – что-то такой радости не проявлял. О чём мать тут же ядовито не преминула заметить. Олег поставил Таню на пол и с Валериком на руках ушёл на кухню. С этого началось.

Иначе как пренебрежительными местоимениями "он", "этот" и "твой", мама Олега не называла.

– Мам, вот ты вечно говоришь: "Олег такой, Олег сякой". Ты знаешь, что его попросили стать директором Зареченского школы-интерната? Представляешь, самый молодой директор в области, а может, и в России?! В 28 лет – такое доверие!

– Какого-какого интерната? Зареченского? Ой, не могу! Сбились с ног, четыре года искали на эту должность идиота – нашли, слава-те господи. Танька, нынешние интернаты, мне ли не знать, – это клоаки, сточные ямы для отбросов общества, для малолетних преступников. Зареченский – клоака из клоак. Туда все областные интернаты сливают деточек. Их невинные проступки рецидивистам не снились.

У Тани враз ослабла рука, держащая трубку. Конечно, мать умела подпортить настроение, у неё это здорово получалось. Но слишком её слова смахивали на правду.

– Зачем же они так… С интернатом?

– Чтобы статистику не портить, глупенькая. Ни милиции, ни гороно. Спихнули за реку – с глаз долой, из сердца вон, подальше от комиссий. В сущности, это не интернат, а готовая колония. Только в колонии воспитатели с пистолетами ходят, а здесь без. В Зареченский ни за какие коврижки нормальных людей не заманишь. А уж директором – разве что кандидата в самоубийцы. Так что если ЭТОТ не передумает, бери Валерика в охапку – и дуй куда глаза глядят.

Олег наметил план, где первым пунктом стояло: наладить контакт с ребятами. Без этого никак. Но действительность смяла его план в комочек и сдула с ладони.

Точно так смял и демонстративно сдунул с ладони удостоверение, что он, Олег Николаевич Дудник, является директором данного интерната, парень в вестибюле. Он вальяжно развалился на расстеленном на полу одеяле – явно обкуренный.

Олег нагнулся, поднял удостоверение, развернул. Не оглядываясь, ушёл под гомерическое ржание парня.

Немедленно следовало начинать с материальной базы: первая же проверка покажет, что помещение не соответствует санитарно-гигиеническим нормам проживания. Интернат будет расформирован.

Завхоз уволился перед приходом Олега: а какой резон оставаться, воровать уже нечего. Продукты, одежду, бельё – не сумками, а в багажниках машин – тащили в конце рабочего дня кухонные работники и кастелянша.

Олег, в сопровождении галдящих возбуждённых, как воробьишки, малышей прошёлся по спальням, холлам, классам – трудно было поверить, что здание жилое. В половине окон вместо стёкол – листы ДСП. В туалетах расколотые унитазы плавают в вонючей прокисшей жиже, к ним проложены дощечки.

Следовало немедленно сколачивать команду, но при слове "Заречье" друзья и знакомые отмахивались от Олега, как чумного. Однако, видно, совесть пощипывала: нехотя откупались кто чем. Деньгами, стройматериалами, сантехникой, присылали штукатуров-маляров.

В кабинетах при упоминании Зареченского интерната тоже морщились, как от дурного запаха. Чтобы отвязаться, отщипывали крошку от барского пирога. Для них крошка – для интерната весомый кусок. Постепенно интернат "Заречье" приобретал жилой, даже где-то приличный вид, вроде прифрантившегося нищего. Олега это не смущало.

Он похудел. Вальяжная спортивная походка вразвалочку сменилась на быструю, суетливо-озабоченную. Лицо осунулось. Таня его жалела. Заваривала на ночь успокоительные чаи, поила "Новопасситом". Будила ночью, когда он стонал во сне и бил ногами, переворачивала на другой бок. Поднимала сброшенное на пол одеяло, укрывала как маленького. По вечерам подсовывала книжки: "Педагогическую поэму" и "Флаги на башнях" Макаренко, "Правонарушители" Сейфуллиной.

Приходила мама. Полистала и небрежно швырнула книги обратно на стол.

– Какая наивность! Те, в гражданскую войну, по сравнению с нынешними – ангелочки. У тех родителей поубивали: дворян, купцов, крестьян – тогда люди в бога верили! А в этих уже на генном уровне пакость, как раковая опухоль, проросла. Уже их дедов-бабок, алкашей и алкашек, следовало стерилизовать, чтобы не размножались, экологию не портили. И ТВОЙ собирается их перевоспитать?! Скорее комок грязи от грязи отмоешь.

– Мама! Ты рассуждаешь как фашистка! – ужасалась Таня. – И ты всю жизнь проработала с детьми?!

– Именно. Всю жизнь проработала с детьми, потому знаю что говорю.

– Помнишь, – говорил Олег, возвращаясь из очередного учреждения: то ли комиссии по правам ребёнка, то ли департамента по делам семьи, то ли органа попечительства – их нынче развелось как грибов. – Помнишь, ты как-то сказала, что не смогла бы работать в доме малютки, в детдоме… Вообще с такими детьми? Что либо усыновила бы их всех чохом, либо бы у тебя лопнуло от боли сердце? В чём-то ты близка к истине.