Григорий Петрович махнул на него рукой и поспешил скрыться в дверях храма. Он отнюдь не был религиозен, но ему казалось необходимым побывать в церкви, как местному помещику и прихожанину, и этим оказать уважение священнику - духовному пастырю и представителю православия в иноверческом крае. И хотя попов и вообще духовенство он привык презирать еще будучи в корпусе, но почему-то ему казалось нужным своим примером поддерживать это уважение к духовной власти у крестьян. Он не то чтобы был убежден в этом, но просто откуда-то знал, что так должно. Кроме того, он надеялся встретиться в церкви с Анастасией Юрьевной.
V
Служба началась уже давно, храм был полон молящимися. По правую руку от входа стояли мужики, по левую - бабы. Баб было гораздо больше мужиков. Как и на пароме, многие из них держали на руках плачущих ребят. Как и на пароме, невыносимо было душно, пахло дегтем и овчиной и трудно было пробраться вперед, несмотря на то, что офицеру все старались дать дорогу. Наконец с большим трудом удалось Галдину взойти на левый клирос, где обыкновенно стояла вся местная аристократия; на правом помещался хор. Не будучи ни с кем знаком, Григорий Петрович смущенно стоял в углу у хоругвей, оглядываясь и машинально часто-часто крестясь. Но никто из присутствующих, к крайней его досаде, не напоминал ему собою юную графиню.
Ближайшим его соседом оказался небольшого роста полный господин с румяным лицом и русыми бачками. Одет он был в форму почтово-телеграфного чиновника и вид имел весьма самодовольный. Он держал перед собою форменную свою фуражку и непрестанно наклонялся к уху рядом стоящей девицы, говоря ей что-то забавное, девица жеманно прикрывала рот платочком и отвечала ему молящим шепотом:
- Ах, право, ах, оставьте, пожалуйста.
На ней было розовое платье с кружевцами, на руках кружевные митенки , на пышной прическе торчала большая соломенная шляпа с красными маками. Если бы не большой, до ушей, рот, усики, черный пушок на подбородке и большие, хотя и белые клыкообразные зубы, ее можно было бы назвать миловидной. Голос у нее был резкий и несколько хриповатый, она никак не могла совладать с ним, поэтому шепот ее походил на громкий говор. По другую ее сторону, поглаживая рыжую бороду, стоял акцизный чиновник , неимоверно плотный и неимоверно высокий. Он все время молчал, хотя незаметно было, чтобы он молился или о чем либо думал.
Дальше, ни на минуту не успокаиваясь, поводя бедрами и головой, стояла дама в синем платье. Лица ее Галдин не мог видеть, но по фигуре решил, что она пожилая и некрасивая. Рядом с нею, устало покачнувшись вперед, но с заметной еще военной выправкой, стоял господин в тужурке цвета хаки и высоких ботфортах.
Его, как видно, донимали с обеих сторон, так как кроме дамы в синем к нему обращалась то и дело другая особа - совсем маленькая, совсем щуплая,- очевидно, его жена. Она пищала тоненьким обиженным голосом:
- Костька, побей Ваню, он в носу ковыряет, слышишь, Костька!
И при этом пришепетывала.
Все эти люди были заняты своими делами, своими разговорами, пришли в церковь, точно в гости, чувствовали себя здесь вполне свободно.
Вышел из алтаря священник. Он снял ризу, оставив только епитрахиль . Волосы у него не успели еще отрасти и торчали вверх, глазки воровато бегали из стороны в сторону. Он остановился перед толпой и стал говорить проповедь. Говорил тихим сдавленным голосом что-то о боге, о православии, о еретиках и мял в смущении свернутую трубочкой бумажку. Галдин пытался вникнуть в его речь, но ничего не разобрал. Тогда ему стало невыносимо скучно, он сразу почувствовал, что совершенно немыслимо стоять в такой духоте, что публика, в которую он попал,- хамы и ничтожество, а мужики - тупые животные, которым, что ни говори, все равно ничего не поймут, и ему захотелось поскорее на свежий воздух.
- Виноват,- сказал он, толкая в плечо почтового чиновника и почти с ненавистью глядя в его благодушное пухлое лицо.
- Ах, пожалуйста,- весь просияв улыбкой, отвечал тот.- Уходить изволите?..
- Да, знаете, душно,- сухо произнес Григорий Петрович, подвигаясь дальше.
- Это верно, очень душно,- подхватил чиновник, двигаясь вслед за Галдиным.- А впрочем, позвольте представиться - здешний почтовый начальник… Как же, как же! Давно прослышаны о вашем приезде.
Григорий Петрович, раздосадованный, протянул руку и ждал, когда тот перестанет трясти ее своей пухлой ладонью.
- Долгонько в храм наш не заглядывали! Гордость, можно сказать, наша… Я, собственно, хотел нанести визит, да все занятия, теперь у меня помощник болен, так самому все приходится…
"Черт же тебя возьми совсем",- думал в это время Галдин, но сказал учтиво:
- Простите, мне нужно ехать… Очень рад, что познакомился…
Почтмейстер, наконец, выпустил его руку, но, кажется, и не собирался отстать.
- Да мы сами сейчас уходим! - заговорил он снова.- Не правда ли, господа? Вот, кстати, позвольте представить - Фома Иванович Цивинский - наш акцизный - поляк, но совсем порядочный человек и даже в церковь к нам ходит.
Григорию Петровичу пришлось познакомиться и с этим.
- Честь имею,- пискнул акцизный, щелкнув каблуками.
Галдин чуть не рассмеялся, настолько нелепо было сочетание писклявого голоса с внушительным ростом говорившего.
Чтобы не дать возможности собеседникам своим еще дольше задержать его, ротмистр быстро спустился со ступенек клироса и стал пробираться сквозь толпу. Почтмейстер оказался рядом, плечами и грудью помогая ему найти дорогу к выходу.
Но вот брызнул в глаза яркий сноп живых лучей стоящего в зените солнца, и Григорий Петрович вздохнул, наконец, полной грудью.
Летний день раскинулся перед ним во всем своем блеске.
- Вы не заедете ли к господину фон Клабэну? - спрашивал ротмистра почтмейстер, стоя перед коляской и приветливо улыбаясь.- Я сам к ним собираюсь.
Галдин и раньше подумывал об этом, но был в нерешительности.
- Да принимают ли они? - возразил он.- Все-таки в первый раз неудобно!
- Что вы, помилуйте, чего неудобно! Они очень рады будут вам, поверьте. Преобщительный господин, должен заметить, Карл Оттонович и супруга его премилая, хотя и больная…
- Больная? - насторожился Григорий Петрович и подвинулся немного, давая место уже влезавшему в коляску почтмейстеру.
- Вы мне разрешите? - спросил последний, усевшись поудобнее рядом с Галдиным.
- Ах, пожалуйста! Так вы говорите - больная,- повторил свой вопрос ротмистр, все еще обеспокоенный и втайне разочарованный.- Трогай, Антон!
- Да не то что совсем больная,- заговорил словоохотливый почтмейстер, разводя своими пухлыми ручками и забавно подпрыгивая на упругом сидении катившегося по мостовой экипажа,- не то что больная. Но знаете, у дам этих вечные нервы и женские всякие недомогания. Собственно, я объясняю это тем, что барыньке просто скучно здесь, в деревне. Муж ее - вот вы увидите - человек энергичный, занятой - вечно то с мужиками возится, то на заводе - он ведь лесопильный завод поставил - стружки выделывает… Да-с… кроме того, и общественных дел много, он у нас и гласный , и почетный мировой судья… Изволили обратить внимание - въезд на паром и дорога мимо его усадьбы в каком образцовом порядке, а все он. До него у нас почта два раза в неделю только ходила по причине скверной дороги, а весной так и совсем ничего нельзя было поделать. Он настоял на починке мостов, на проведении канав. Паром, на котором вы изволили сюда переехать, тоже ему принадлежит, у него Руман в аренду его снимает - две тысячи ему платит! Движение у нас большое - почтовый тракт, узел, так сказать.
Почтмейстер остановился на время, чтобы перевести дух и сейчас же начал снова.
Григорий Петрович, посмотрев в его маленький круглый рот, подумал: "Пулемет какой-то. Однако забавный тип".
Раздражение его уже оставило, он ничего не имел против своего собеседника. Желание увидеть Анастасию Юрьевну возрастало по мере того, как он приближался к Клябиным. Образ тоненькой девочки стерся в его памяти.
- Быть может, вы заметили в церкви,- говорил тем временем почтмейстер,- даму в синем платье, с ней еще рядом наш земский стоял. Так вот, ее зовут Фелицатой Павловной Сорокиной - она теперь тут живет в имении своего братца адмирала Рылеева и, можно сказать, хозяйничает! Это местечко - их чиншевое владение : и паром у них есть через речку Чертянку, и земли две тысячи десятин и лесу, а толку от этого ни на грош. Она-то сама, вдовушка, наша Фелицата, только гостей принимает и с кавалерами хихикает. Роман с земским завела. Курьезно! Посылает ему как-то раз пару вязаных носков в подарок. Примите, дескать, мой скромный презент и помните, обо мне. А он ей с батраком назад подарок отослал, да на словах приказал передать: "Носки у меня, слава богу, еще есть, а вы вот лучше отцу Никанору набрюшник свяжите".
Почтмейстер захохотал горошком. Коляска остановилась у припаромка . Галдин оглядывался, не увидит ли он знакомую линейку пана Лабинского.
"Какая она прелесть!" - невольно подумал ротмистр, вспомнив молодую пани.
- Мы с вами давайте слезем да на лодочке махнем,- засуетился почтмейстер,- парома еще пока дождешься, а тут нас живо доставят.
Галдин согласился, и они оба сели в лодку.
Ражий детина взмахнул веслами. Вскоре они были уже на середине реки. Свежий ветер приятно овевал запыленное лицо. Откуда-то с лугов тянуло едва приметным запахом цветущего клевера.