– Это вы, Степан Иванович?
– Я, господин полицмейстер.
– Сейчас же явитесь ко мне – дело серьезное.
– Слушаю-с.
– Пока, до свидания.
– Имею честь кланяться.
Точно ушатом воды облитый, вошел Яхонтов в столовую, но при виде встревоженного личика жены постарался улыбнуться.
– Что там, Степа?
– Да что, милая, досада, да и только, полицмейстер требует.
У Верочки совсем опечалилось лицо, и она грустно вздохнула.
– Ах ты боже мой, ну что это за служба, когда и в такой вечер дома нельзя посидеть.
– Ну ничего, Верочка – ты пей чай, а я сейчас живым манером справлюсь!
И, крепко поцеловав жену, Яхонтов быстро оделся и вышел из квартиры.
* * *
– Вы понимаете – дело серьезное, и надо его обделать аккуратно. Если это правда, и там скрывается Каин, – надо быть очень осторожным, так как он голова отчаянная и крайне предусмотрителен.
Так говорил полицмейстер, плотный, высокий мужчина с красивым бледным лицом и черными усами.
– Будьте покойны, г. полицмейстер – все будет исполнено самым аккуратным образом. Но я все-таки полагаю, что вам могли дать неверные сведения, так как трудно допустить, чтобы почти в центре города и в доме, который я хорошо знаю, могла помещаться конспиративная квартира, а впрочем…
– Ну, если нет – беда невелика, прогуляетесь немного, – улыбнулся начальник.
– Отчего не погулять, – отвечал, также улыбаясь, Яхонтов, – да ведь завтра день-то какой.
– Ах, и правда, правда! А я, представьте, за хлопотами и забыл. Жаль, а делать нечего – дело прежде всего!
И он любезно проводил Яхонтова.
– А чтоб тебе ни дна ни покрышки, – пустил Степан Иванович по адресу Каину, – и дернула же тебя нелегкая в такое время к нам пожаловать: ну чтобы либо раньше, либо позже немного? Нет, так и подкатил в такое неудобное время! Ну да уж ладно – будешь ты меня помнить, уж я тебя, брат, укомплектую!
И, даже плюнув с досады, Яхонтов прибавил шагу, вспомнив, что Верочка ждет и беспокоится.
– А и в самом деле – права Верочка: ну что это за служба? Ни днем ни ночью покоя нет, да еще эти жандармские обязанности навязали… Ох и претят же они мне! И чего это, в самом деле, так устроено: жандармская полиция гуляет да погуливает, а ты тут и за себя, и за них работай! Э-э-эх! Нет, надо будет службу переменить, что поделаешь, как ни люблю я своего дела, полицейского, а "тикать треба", – закончил он свою мысль почему-то по-малороссийски.
А кругом жизнь так и кипела, толпы народа, весело переговариваясь, двигались по всем направлениям, проносились кареты, сани и автомобили, слышались окрики кучеров и мягкий стук копыт по утрамбованному снегу мостовой.
– Не надо только Верочку беспокоить – не скажу ей ничего, – решил Яхонтов, входя в квартиру…
Верочка, как он и думал, ждала его с чаем и тревожилась. Успокоить ее для него было нетрудно, и они славно провели вечерок, строя самые радужные планы будущего.
– Ты ложись, голубчик, а я пойду, позанимаюсь немного, – сказал он жене и прошел в кабинет.
– Позови ко мне старшего, – приказал Яхонтов дежурному, – да сходи на квартиру к надзирателю Обломову, скажи, что я зову.
– Слушаюсь.
Через несколько минут в кабинете пристава сидел надзиратель Обломов, плотный, среднего роста, с открытым, смелым взором, а у порога вытянулся старый городовой Лещ.
Изложив им всю суть дела, Яхонтов велел к двум часам ночи быть готовыми и прихватить с собою еще четырех городовых, а теперь же установить наблюдение над интересующим их домом.
– Как хотите, г. пристав, я должен вам доложить, что я свой участок знаю хорошо, да и дом этот мне знаком, бывал там не раз, и трудно допустить, чтобы там мог скрываться не только Каин – такой осторожный и неуловимый преступник, но и вообще кто бы то ни было из нежелательного элемента.
– Вот и я так думаю, а у полицмейстера имеются сведения – надо проверить.
– Слушаюсь!
Обломов ушел, ушел и Лещ, и Яхонтов остался один… И странное дело – вдруг на сердце у него сделалось так нехорошо, так жутко, что он даже схватился за него руками. Какое-то никогда не изведанное им раньше чувство щемящей тоски холодною змеею, казалось, вползло туда и засосало, засосало его кровь, его сердце.
– Что это такое? – громко, сам не сознавая того, задал он себе вопрос.
Он встал, выпил стакан воды и, пройдя несколько раз по кабинету, почувствовал как будто облегчение.
– Никак я начинаю нервничать? Э-э, брат, Степан Иванович, нехорошо, стыдно. Отец, можно сказать, семейства, и нате вам, нюни распустил! Стыдно, голубчик! – упрекнул он себя.
И вдруг горячею волною его охватило желание скорее увидеть жену, малютку сына. Он встряхнулся и, тихо ступая на носках сапог, прошел через столовую в спальню.
Там царил полумрак, поддерживаемый лампадою перед образом, которая кротко сияла, освещая лик Богоматери.
Положив бледное личико на сложенные вместе по-детски руки, крепко спала его Верочка. Она так тихо лежала, что казалось, и не дышала, а возле нее, в люльке, смешно посапывало крохотное существо – его сын. Эта мирная картина сразу же самым успокаивающим образом подействовала на Яхонтова. Он перекрестил малютку, русую головку жены и, нагнувшись, осторожно поцеловал ее в голову…
Когда он вошел в кабинет, старший городовой уже покашливал в прихожей.
– Ну что, Лещ, готово? – спросил Яхонтов, понижая голос.
– Так точно – все собрались.
Яхонтов надел пальто, сверх которого перекинул шашку, осмотрел браунинг, поставил его на предохранитель и вышел из кабинета.
Все были готовы и тихо двинулись по спавшим улицам города. Впереди шли Яхонтов с Обломовым, а сзади попарно городовые.
Когда они приблизились к месту назначения, к ним подошел переодетый в статское городовой и доложил, что за время в калитку вошли два каких-то человека, но никто не выходил.
Тихо ступая, вошел отряд в калитку дома, и, пройдя к нижнему полуподвальному помещению, Яхонтов расставил кругом караульных, а сам постучался. Никто не откликался. Наконец, после нескольких повторений, за дверью послышалось шмыганье туфель, и встревоженный старческий голос спросил:
– А и кто там?
– Отворите – полиция.
За дверью послышалось тихое шушуканье, и, наконец, она открылась. На пороге стоял старый, заспанный еврей со свечою в руках.
– Здравствуйте, хозяин.
– И ждравствуйте вам. И чиво вам треба?
– А вот пойдемте – скажу, – и Яхонтов пошел в квартиру с околоточным надзирателем и двумя городовыми.
– Кто у вас живет?
– У на-а-с? Ну и кто у нас живет? Ми шебе с жинкою, да вот тута уф комнате два шебе еврейчика и больше никого.
Яхонтов проверил – все было в порядке.
Он послал Обломова получше осмотреть квартиру, пока осматривал комнату и вещи квартирантов.
– Ну что?
– Да нет, как я вам и докладывал, ничего, – говорил очевидно довольный результатом розыска Обломов.
"Что за штука, – думал между тем Яхонтов, – откуда же у полицмейстера эти сведения? Нет, тут что-нибудь, да не так – пойду, сам еще раз осмотрю".
И он пошел. Пройдя узеньким коридором, он вошел в помещение хозяев – большую бедно обставленную комнату, где на широкой кровати ворочалась старая еврейка, кряхтя и приговаривая что-то на своем жаргоне.
Яхонтов осмотрел комнату – нет, положительно ничего. Он уже хотел уходить, как вдруг его внимание остановил на себе большой старый ковер, висевший на стене до самого пола. Он отдернул его и увидел за ним небольшую одностворчатую дверь.
– Эге – вот оно что! – И он толкнул дверь, которая оказалась незапертою. Дверь отворилась, и он чуть было не упал от облака дыма, захватившего у него дыхание: коридор был полон дыма.
Схватив свечу из рук еврея, Яхонтов, слегка нагибаясь, быстро пошел по обнаруженному за дверью узенькому коридору, приведшему его снова к двери, которая оказалась запертою.
"Вот оно где!" молнией пронеслось у него в голове. Он постучал.
– Отворите!
За дверью послышались торопливые шаги и топот.
– Слышите – отворите!
– А вы кто такой? – раздался грубый взволнованный голос.
– Я – пристав!
– А, пристав – ну получай! – И в то же время, вместе с грохотом выстрела, там, за дверью, что-то больно и сильно ударило Яхонтова в грудь, да с такою силою, что он сразу откинулся назад и, кем-то поддержанный, свалился на холодный кирпичный пол. Он терял сознание, но его слух улавливал трескотню выстрелов, треск сломанной двери, озлобленные, бешеные крики, а потом все заволокло каким-то красным туманом…
Когда он пришел в себя, то первое, что бросилось ему в глаза, было тревожное, осунувшееся личико Веры, склонявшейся над ним. Оно вспыхнуло такою радостью, таким счастьем, что Яхонтов и сам улыбнулся, хотел что-то сказать, но маленькая горячая ручка легла ему на губы, и он услыхал:
– Молчи, молчи! Ни одного словечка, тебе нельзя совсем говорить! Молчи, молчи!
И она радостно прильнула губами к его горячему лбу.
Надо ли говорить, что молодые силы взяли верх и выздоровление Степана Ивановича пошло быстро вперед.
Прошло два года. И снова Святая ночь, Рождественская, накинула свой звездный покров на застывшую землю. Отдыхает она, кормилица, под теплым, пушистым белым одеялом, и не страшен ей Старик Мороз со своими жгучими ласками. Бродит Старина по полям да лесам, забирается то в трущобы невылазные, то в города веселые, каменные, и везде себе старик дело находит…