Старица стояла на коленях перед образами, молилась. Перекрестившись, матушка присела на лавку, огляделась, хотя хорошо знала каждую мелочь в келье. Было тех мелочей совсем немного, хотя и дано на содержание Софьи и её сына князем достаточно, но живёт старица скромно, почти как все. Настоятельница вспомнила слухи, что ходили по Москве, мол, князь и Новодевичий монастырь для своей жены строил, да почему-то отправили её сюда, в Суздаль, видно, и впрямь не своей волей шла.
Окончив молитву, Софья поднялась с колен, приветствовала игуменью. Та не знала, с чего начать осторожный разговор. Но на вопрос о мальчике Соломония сразу отрицательно покачала головой:
- Ни к чему ему Москва. Раньше хотела, чтобы стал великим князем, чтобы за меня, поруганную, отомстил, а теперь по-другому мыслю. Он ещё мал, быстро изведут, там есть кому... А подрастёт, сам решит, что делать. Войдёт в силу, я ему расскажу, как доказать, что он княжий сын.
- Как? - не удержалась настоятельница.
Соломония чуть подумала, но всё же усмехнулась:
- Знак есть на теле такой, как у покойного князя был.
Они ещё долго разговаривали, никогда прежде старица Софья не беседовала о своей жизни, о поломанной судьбе, о сыне. Не утерпела настоятельница, задала ещё один вопрос:
- Неужто ты не догадывалась, что князь задумал про тебя?
Соломония тяжело вздохнула:
- Господь ему судья! Видела я всё, да верить не могла, что любимый муж вот так предать может. Ладно бы просто сказал, что другую взять хочет, я бы сама постриг приняла, думала об этом, чтоб его освободить. А тут... после стольких лет молений Господь наконец дитя дал, а он даже поинтересоваться не сподобился, всё Шигоне поручил! Позорили всяко, мол, волхованием занималась. Брат мой тоже хорош, наговорил, чего и не было вовсе...
Сердце настоятельницы обливалось кровью: ради новой женитьбы князь отправил Соломонию в монастырь. И вот и живёт маленький княжич простым дитём в женской обители. Тоже верно, пусть лучше без княжеской шапки, и живой, чем наследником, да травленный...
Снова помянули князя, помолились, прощая его грехи.
- Каково теперь будет? - горестно вздохнула настоятельница. - Кто на Москве править станет? Князь, слышно, при сынке своём малом бояр оставил.
Соломония вдруг резко ответила:
- Это не его сын!
- Откуда ты знаешь?! - ахнула настоятельница.
- Знаю. Не его.
- А чей, Телепнёва, думаешь? - осторожно поинтересовалась монахиня.
- Телепнёва? Не-ет, куда ему! Захариха просто Еремея нашла.
- Кого?
- Да так, помнилось что-то. - Больше Соломония ничего рассказывать не стала. Пожалела и о том, что проговорилась.
Она не стала говорить матушке, что был на Москве такой немой, как две капли воды похожий на великого князь Василия, сама не раз дивилась этой схожести, а одна из ближних боярынь даже намекала, что можно бы и от него родить, князь не догадается...
Тогда княгиня взъярилась, боярыня полдня в ногах валялась, умоляя простить глупые мысли, а потом не до неё стало, великий князь принялся Новодевичий монастырь строить, причём втайне от супруги. Не надо быть большого разума, чтобы понять, для кого это всё. Сердце : схлестнула горячая обида, тем паче та же боярыня о Елене Глинской рассказала. У великой княгини даже мысль мелькнула и впрямь от того двойника княжьего родить, да, видно, Господь от греха страшного уберёг, без измены в тяжести оказалась. Только мужу уже не нужна была ни Соломония, ни её дитё, у князя Василия Глинская на уме, добрую жену и не замечал вовсе.
Гордость не позволила тогда ему открыться, вернее, ждала, что сам придёт о жестоком решении сообщить, да, видно, струсил князь Василий, не пришёл. Вот и не услышал о сыночке будущем.
Соломония много размышляла, пока была в тяжести, решила, что Господь ей ребёнка дал, а не Василию, будущее дитё отцу не нужно, значит, и знать о нём ни к чему. Но ребёнок не иголка, выносила, родила и только потом задумалась, как дальше-то быть. Пока Георгий мал был, жил с ней в обители, но ведь годы шли, мальчонка рос, и скрывать его становилось всё труднее.
Шуйские не раз намекали, что пора подальше перебираться, но Соломония всё не решалась, а когда Василий вдруг странно помер и к власти Глинская пришла, поняла, что пора бежать, да не просто бежать, а с хитростью.
Рано утром, до света, из ворот женской обители выехали два возка. Старались не шуметь, проснулся только старый сторож, что отпирал и запирал ворота, даже собаки не залаяли. Так же тихо проехали улицами Суздаля и скрылись в предрассветном тумане. Кто поехал и куда? Это осталось загадкой. Только с той ночи опустели небольшие кельи старицы Софьи, видно, не вынесла бедная тяжести ударов судьбы, не смогла жить рядом с могилкой горячо любимого сыночка.
За день до того похоронили вдруг заболевшего маленького Георгия, которого Соломония родила уже в обители. С чего заболел, ведь был же крепеньким? Пошли слухи, что потравили те, кто из Москвы дурные вести принёс. Может, и так, только мать слёзы лить в обители не стала, схоронила бедолагу и отправилась подальше. Тоже верно, добрались до сыночка, доберутся и до неё.
От нынешней ненавистной правительницы-разлучницы надо держаться подальше.
Так рассуждали монахини, а возок тем временем уносил сидевших в нём в далёкий каргопольский скит, подальше от людских глаз, что злых, что добрых. Никто не должен знать, куда уехала старица Софья и кто с ней.
- Не высовывайся! Закрой полог! - строго скомандовала мать мальчику, любопытно высунувшему мордашку.
- Никого же нет... - раздосадованно протянул тот.
- Вот доедем до места, там и станешь глядеть вокруг, а пока сиди тихо!
Приказ матери раздосадовал маленького путника.
И чего она боится? Вокруг почти темно, никого не видно, да и кто их может испугать? Чего боится такая смелая мать? Она то и дело заставляет возницу смотреть, нет ли за ними кого следом?
Вообще, вокруг творилось что-то непонятное. Его посадили под запор безо всякой на то вины, заставили говорить шёпотом и никого не окликать. А в обители, где все так любили маленького мальчика, целый день стоял плач.
- Мама, что случилось?
Мать прижимала сына к груди и уговаривала:
- Молчи, только молчи пока! Я потом тебе всё расскажу.
- Когда это потом?
А ещё мать молилась, точно была очень грешна, клала поклоны весь день и всю ночь, рыдала и умоляла Господа простить её за что-то.
А потом они вдруг среди ночи тайно уехали, даже с сёстрами монастырскими не простились. Одно мальчик понял уже хорошо - его почему-то прячут от всех, даже случайных встречных людей на дороге.
Всю дорогу они ночевали в самых малых и худых избах, стараясь выбирать глухие деревеньки и объезжать подальше места, где много людей. Когда добрались до места и сопровождавший их человек кивнул: "Вот ваш скит", стало совсем тоскливо.
Вокруг шумел под напором ветра тёмный лес. Вековые деревья качали только верхушками, стояли плотно, а потому были крепки у земли. Перед приехавшими высился тын, собранный из таких же огромных деревьев, небольшие воротца в нём вместе с этими в два обхвата стволами надёжно защищали от любого непрошенного гостя. Ни поверх тына заглянуть, ни в щель. И хотя поляна, вычищенная под скит, довольно велика, Соломония передёрнула плечами:
- Точно в клетке какой.
- Пока так, - отозвался сопровождавший. - Там есть всё, пока поживёте.
Внутри действительно оказалось всё, что нужно. Стояла изба-пятистенок, скотный двор, ещё домик, видно людская, и банька. Сердце бывшей княгини сжала тоска. Сколько же придётся здесь жить? Но иначе нельзя, новая княгиня наверняка запомнила то неосторожное проклятье прежней, не простила, а значит, станет искать и мстить. Здесь надёжно, если и найдут, то пока доберутся, можно будет сбежать. Главное, чтобы не поняли, что Соломония не одна, чтобы поверили в ту детскую могилку в суздальской обители. Для матери самым важным было сберечь жизнь своего сына.
Жизнь в далёком скиту, что на каргопольской земле в тёмных непроходимых лесах, покатилась потихонечку.
Соломония вернётся в суздальский монастырь после смерти Елены Глинской, но вернётся одна и никому не расскажет, кто был с ней в скиту и куда девался... Для всех ребёнок, рождённый бывшей царицей Соломонией, а к тому времени старицей Софьей, похоронен умершим пяти лет от роду в детской могилке на монастырском кладбище. Через много столетий ушлые потомки обнаружат в детском гробу... тряпичную куклу, одетую в заботливо вышитую рубашечку. Но ещё раньше до этой могилы доберётся тот, для кого она страшнее любой молвы, потому как означала существование очень опасного призрака.