– Еще бы! Дров меньше, хлопот меньше. Прихожу я в четыре часа, засучаю рукава. Раз! Лепешка. Раз! Еще одна. Вам лепешку, мне лепешку, Аленушке – две. Лепешки надоедят – за блины ухватимся для разнообразия. Много есть не будем. Заморим червячка – поработаем. Поработаем – опять заморим.
Дед улыбается.
– Остановись, паренек, очень уж хорошо выходит у тебя.
– Еще лучше выйдет, дед.
– Да что ты?
– Я теперь ничего не боюсь. Ботинки изорвутся – босиком похожу.
Мечтают. Радуют друг друга хорошими разговорами, а в комнате у порога – товарищ с широким мандатом.
– Это комната номер четыре?
– Да.
– Очень приятно.
С нынешнего дня она принадлежит ему. Бегает дед по мандату непонимающими глазами, дружески говорит:
– Недоразумение, товарищ: я живу в этой комнате полтора года. Жену из нее схоронил…
И товарищ дружески говорит:
– Но у меня же мандат. Вы видите, у меня – мандат.
Дед на дыбы.
– Помилуйте, я – писатель! Я не могу оставаться без комнаты.
Товарищ улыбается.
– Что значит – писатель, когда я сам лицо уполномоченное? Идите в жилищный отдел.
Дед смотрит на Бегунка.
– Что делать?
Бегунок презрительно отворачивается.
– Сходим. Дорогу мы знаем.
А сердце колотит тревогу: быть беде!..
4.
Сегодня переселение в землю Ханаанскую. Аленка укладывает кукол в сундучок, дед чеботарит. В одной руке – шило, в другой – иголка с белой ниткой. На коленях – старая резиновая калоша с оторванной подметкой. Над нуждой смеется старик.
– Аленушка, дай мне новые нитки.
– Папа, ведь у нас нет их!
– Разве все вышли?
– Давно.
– A-а, ну ладно… Я старыми починю… они думают – напугали меня. Я и в скворешнице проживу. Я, милые мои, не это видел… Опоздали немножко пугать-то. Все равно, солнышко не покинет нас. Натопит пожарче свою печку и скажет: "Грейтесь, ребята бездомные!" Фу ты, леший ее закусай! Опять ничего не выходит. Аленка, нет ли бечевки у нас?
– Зачем тебе?
– Как зачем? Не выходит у меня ничего. Резина рвется, нитки рвутся, а мастер я – вятский.
– Это какой, папа, вятский?
– Ну, очень хороший. Была одна дыра, стало четыре. Вот какой я мастер! Поищи, дочка, мы лучше бечевками свяжем ее…
– Папа, дай я кольну разок.
– Или умеешь?
– Я недавно платье чинила себе – хорошо вышло.
На лбу у Аленки русый хохолок. Стоит в фартуке, руки в боки. Черные смородинки налиты хозяйской заботой. Мать… Вылитая мать! Теплый свет в глазах, хорошая подкупающая улыбка. Волной нахлынули воспоминания, растревожили, растравили. Выронил дед резиновую калошу из рук, наливаются скорбью морщинки.
– Эх, Аленка, Аленка! За тебя сердце болит.
Приходит Бегунок. Лицо веселое.
– Скоро в Крым поедем, дедок?
– Сейчас поедем. Аленка, готова ты?
– Я давно готова, папа.
– Ну, я тоже готов. Милый друг, заверни-ка Шекспира. Помогай! А чернильницу положи в карман себе. За кроватью мы после придем. Эх, чугунок еще остался. Аленка, ложку-то подбери! Беда с этим имуществом.
Бегунок утешает:
– Вы, дедок, не тужите. Правда, комната у меня маленькая, тесно нам будет. Ну, зато вместе. Устроим коммуну писательскую…
– Верю.
Дед надевает двое чулок, старые резиновые калоши с привязанными подметками.
– Батюшки мои, багажу-то сколько! На извозчике не увезешь.
Бегунок у дверей держит Аленкин сундучок с куклами, мешочек с посудой, рваный чемоданчик с дедовыми рукописями. Сам дед прижимает Шекспира под мышкой. Аленка от нетерпения прыгает: на улицу хочется. Всю зиму просидела запертой царевной в разбойничьем терему. Из дверей выскакивает первая. Глаза разбегаются.
– Папа, папа, гляди-ка!
А нога в луже торчит по самую щиколотку.
– Па-а-па!
Дед вышагивает позади с белой расчесанной бородой. Рыжее писательское пальто, нитками перевязанные калоши на ногах делают его неузнаваемым среди уличной толпы. Ноздри раздуваются, в глазах – вызов.
– Тронь, кому надо, узнаешь, кто я!..
А солнышко – прямо в лицо старику:
– Милости просим, бродяги бездомные! Милости просим!
Бегунок дергает за рукав.
– Дед, калоша-то развязалась…
– Калоша-то? А мы ее опять привяжем.
Кладет Шекспира на ближнее крылечко, ставит ногу на ступеньку, долго пыхтит над калошей.
– Мы ее вот как перетянем, она и не будет дурачиться…
Смеются ребятишки над дедовым ремеслом, смеется солнышко с высокого неба, смеются Бегунок с Аленкой, но веселее всех самому деду. Топает перевязанной калошей по мокрому тротуару, лукаво подмигивает.
– Вы, ребята, не смейтесь! Мы еще поживем. А уж рассказ напишем, так напишем. Прелесть!
Иван Макаров
Мучительный выбор Ивана Макарова
Из книги "Заметки читателя"
Маргарита Смирнова в предисловии к вышедшей в 1970 году книге "Черная шаль" пишет об авторе собранных в ней произведений: "В биографии Ивана Макарова пока еще много белых пятен". Однако сегодня можно, пожалуй, констатировать, что в своего рода "белое пятно" превратилось для нас и само творчество этого писателя…
Иван Иванович Макаров родился в селе Салтыки Рязанской губернии. Окончил сельскую школу и поступил "на казенный кошт" в Ряжскую уездную гимназию, по окончании которой 19-летним юношей убежал на фронт, чтобы сражаться в рядах Красной армии. В 1929 году его первый роман "Стальные ребра", выдержавший впоследствии шесть изданий, опубликовал журнал "Молодая гвардия", а за год до этого рассказ молодого, никому не известного литератора "Зуб за зуб" получил премию на Всесоюзном литературном конкурсе.
Произведения Макарова побуждали критиков в основном к негативным оценкам. За свою недолгую творческую деятельность он успел написать, кроме повестей и рассказов, шесть романов, два из которых, "Большой план" и "Индия в крови", так и не увидели свет. Незавершенный роман о советском крестьянстве "Голубые поля" был опубликован только в 1959 году, уже после смерти автора. Разоблачению мещанства посвящена повесть "На земле мир" (1931), судьба белой эмиграции изображается в "Рейде Черного Жука" (1932), строительство Магнитки – в романе "Миша Курбатов" (1936). Темы актуальные, вполне отражающие дух времени, что находило понимание у тогдашних читателей, но не у рецензентов, упрекавших автора в проповеди идей, чуждых рабочему классу, а то и в прямой симпатии к эксплуататорам. Не устраивало их главным образом то, что они обозначили словом "психоиррационализм": дескать, действия макаровских героев подчинены воле слепого случая и не поддаются объяснению с точки зрения здравого смысла. Звучали, впрочем, и другие голоса. Например, критик М. Шаталин в предисловии к одному из изданий "Стальных ребер" возражал коллегам: "Так называемый иррационализм Ивана Макарова – своеобразное отражение особенностей той общественной среды, где борьба за личное обогащение порождала причудливые изгибы психики и странные, на взгляд современного читателя, жизненные ситуации". Еще в 1929 году в опубликованной на страницах "Литературной газеты" статье "В атаку на психологический реализм!" А. Безыменский энергично потребовал от писателей изображения не личности, а коллектива. Несколько дней спустя в той же газете появилось "Открытое письмо Ив. Макарова тов. Безыменскому", в котором, в частности, говорилось: "На вашей дороге заманчиво и модно блестели передо мной вывески: "Сегодняшний день", "Коллектив, а не личность" и т. д. А с другой дороги на меня угрюмыми глазами смотрели Толстой, Достоевский, утверждение отдельной личности и прочее, по-вашему – реакционное. Мучительны были для меня эти дни выбора и колебаний… Качество коллектива зависит от качества личностей, составивших этот коллектив. А, стало быть, занимаясь анализом личности, я анализирую коллектив".
На фоне в том числе и таких вот прений происходило становление великой нашей литературы 20–30 годов прошлого столетия. И далеко не последнее место в ней занимает роман И. И. Макарова "Черная шаль" – куда как подходящая мишень для обвинений в иррационализме и упреков в "достоевщине". История Павлика Морозова – а именно нечто подобное ей лежит в основании романа – может быть преподнесена безапелляционным тоном агитки, а может вызвать к жизни всякого рода "иррациональные" размышления. Пойдя вторым путем и создав страстное, противоречивое и исполненное большого внутреннего драматизма произведение, Макаров, думается, доказал, что выучка у творца "Бесов" далеко не всегда предполагает нечто скверное и нездоровое.
Жизнь Ивана Ивановича Макарова, репрессированного и посмертно реабилитированного, оборвалась незадолго до Великой Отечественной войны. Его сын, ушедший на фронт добровольцем, погиб 7 мая 1945 года. Жена Вера Валентиновна сумела сберечь рукописи мужа – именно благодаря ей увидел свет роман "Голубые поля".
Михаил Литов