Ощупью Керн стал отыскивать изголовье и, найдя его, тотчас бы заснул опять, если бы не звук, раздавшийся за стеной. Он не сразу понял, откуда звук этот исходит, - и оттого, что он напряг слух, его сознание, которое скользнуло было по склону сна, круто прояснилось. Звук повторился: дзынь - и густой перелив гитарных струн.
Керн вспомнил: ведь в соседнем номере Изабель. Тотчас, как бы откликнувшись его мысли, за стеной легко прокатился ее смех. Дважды, трижды дрогнула и рассыпалась гитара. И затем прозвучал и затих странный, отрывистый лай.
Керн, сидя на постели, изумленно вслушивался. Нелепая картина представилась ему: Изабель с гитарой и громадный дог, глядящий снизу на нее - блаженными глазами. Он приложил ухо к холодной стене. Лай лязгнул опять, гитара брякнула, как от щелчка, и волнами заходил непонятный шорох, словно там, в соседней комнате, заклубился широкий ветер. Шорох вытянулся в тихий свист, - и ночь снова налилась тишиной. Затем стукнула рама: Изабель запирала окно.
"Неугомонная, - подумал он, - пес, гитара, морозные сквозняки".
Теперь все было тихо. Изабель, выпроводив звуки, игравшие у нее по комнате, вероятно легла - спит.
- К черту! Ничего не понимаю. Ничего нет у меня. К черту, к черту, - простонал Керн, зарываясь в подушку. Свинцовая усталость сжимала ему виски. В ногах была тоска, невыносимые мурашки. Долго он скрипел в темноте, тяжело переваливаясь. Лучи на потолке давно потухли.
II
На следующий день Изабель появилась только за вторым завтраком.
С утра небо слепило белизной, солнце походило на луну; затем пошел медленный отвесный снег. Частые хлопья, как мушки на белой вуали, занавесили вид на горы, отяжелевшие елки, помутившуюся бирюзу катка. Крупные и мягкие снежинки шуршали по стеклам окон, падали, падали, без конца. Если долго на них смотреть, начинало казаться, что вся гостиница тихо плывет вверх.
- Я так вчера устала, - говорила Изабель, обращаясь к своему соседу, молодому человеку с высоким оливковым лбом и стрельчатыми глазами, - так устала, что решила понежиться в постели.
- Вид у вас сегодня оглушительный, - протянул молодой человек с экзотической любезностью.
Она насмешливо раздула ноздри.
Керн, посмотрев на нее через гиацинты, сказал холодно:
- А я не знал, мисс Изабель, что у вас в комнате собака, а также и гитара.
Ему показалось, что ее пушистые глаза еще более сузились - от ветерка смущения. Затем она вспыхнула улыбкой: кармин и слоновая кость.
- Вы вчера слишком долго гуляли под музыку, мистер Керн, - отвечала она, и оливковый юноша и человечек, признававший только Библию и биллиард, засмеялись - первый сочным гоготом, второй совсем тихо и подняв брови.
Керн поглядел исподлобья и сказал:
- Я вообще попросил бы вас не играть ночью. Сон у меня не очень легкий.
Изабель полоснула его по лицу быстрым сияющим взглядом:
- Это вы уж скажите вашим сновидениям, а не мне.
И заговорила с соседом о том, что завтра - лыжное состязание.
Керн уже несколько минут чувствовал, что губы его растягиваются в судорожную усмешку, которую он не мог удержать. Она мучительно дергалась в уголках рта, - и захотелось ему вдруг - стянуть со стола скатерть, запустить в стену горшок с гиацинтами.
Он поднялся, стараясь скрыть нестерпимую дрожь, и, никого не видя, вышел из комнаты.
"Что это со мной делается? - спрашивал он у своей тоски. - Что это такое?"
Пинком раскрыв чемодан, он стал укладывать вещи, - сразу закружилась голова; он бросил и опять зашагал по комнате. Со злобой набил короткую трубку. Сел в кресло у окна, за которым с тошнотворной ровностью падал снег.
Он приехал в эту гостиницу, в этот морозный и модный уголок Церматта, чтобы слить впечатления белой тишины с приятностью легких и пестрых знакомств - ибо полного одиночества он боялся пуще всего. А теперь он понял, что и людские лица нестерпимы ему, - что от снега гудит в голове - и что нет у него той вдохновенной живости и нежного упорства, без которых страсть бессильна. А для Изабель жизнь, вероятно, великолепный лыжный полет, стремительный смех - духи и мороз.
Кто она? Светописная ли дива, вырвавшаяся на волю? Или сбежавшая дочь чванного и желчного лорда? Или просто одна из тех женщин из Парижа, а деньги - неведомо откуда? Пошловатая мысль...
"А собака-то у нее есть, напрасно отнекивается: гладкий дог какой-нибудь. С холодным носом и теплыми ушами. А снег все идет, - беспорядочно думал Керн. - А у меня есть в чемодане... - И словно пружина, звякнув, раскрутилось у него в мозгу: - Парабеллум".
До вечера он опять валандался по гостинице, сухо шуршал газетами в читальне; видел из окна вестибюля, как Изабель, швед и несколько молодых людей в пиджаках, натянутых на бахромчатые свитеры, садились в сани, по-лебединому выгнутые. Чалые лошадки звенели нарядной сбруей. Валил снег тихо и густо. Изабель, вся в белых звездинках, восклицала, смеялась между спутников своих, и когда санки дернулись, понеслись - откинулась назад, всплеснув и хлопнув меховыми рукавицами.
Керн отвернулся от окна.
- Катайся, катайся... Ничего...
Потом, во время обеда, он старался не глядеть на нее. Она была как-то празднично и взволнованно весела, - и на него не обращала внимания. В девять часов опять заныла и заквохтала негритянская музыка. Керн, в тоскливом ознобе, стоял у косяка дверей, глядел на слипшиеся пары, на кудрявый черный веер Изабель.
Тихий голос у самого уха сказал:
- Пойдемте в бар... Хотите?
Он обернулся и увидел: меланхолические козьи глаза, уши в рыжем пуху.
В баре был пунцовый полусвет, воланы абажуров отражались в стеклянных столиках. У металлической стойки, на высоких табуретах сидели три господина - все трое в белых гетрах, - поджав ноги и всасывая сквозь соломинки яркие напитки. По другой стороне стойки, где на полках поблескивали разноцветные бутылки, словно коллекция выпуклых жуков, жирный черноусый человек в малиновом смокинге необычайно искусно мешал коктейли. Керн и Монфиори выбрали столик в бархатной глубине бара. Лакей распахнул длинный список напитков - бережно и благоговейно, как антиквар, показывающий дорогую книгу.
- Мы будем пить подряд по одной рюмке, - сказал ему Монфиори своим грустным голосом. - А когда дойдем до конца, начнем опять. Будем тогда выбирать только то, что пришлось нам по вкусу. Быть может, остановимся на одном и долго будем им наслаждаться. Затем опять начнем сначала.
Он задумчиво посмотрел на лакея:
- Поняли?
Лакей наклонил пробор.
- Это так называемое странствие Вакха, - с печальной усмешкой обратился Монфиори к Керну. - Некоторые люди и в жизни применяют такой прием.
Керн заглушил зябкий зевок.
- Это, знаете, кончается рвотой.
Монфиори вздохнул. Отпил. Причмокнул. Выдвижным карандашиком отметил крестиком первый номер в списке. От крыльев носа шли у него две глубокие борозды к уголкам тонкого рта.
После третьей рюмки Керн молча закурил. После шестой - это была какая-то приторная смесь шоколада и шампанского - ему захотелось говорить.
Он выпустил рупор дыма; щурясь, отряхнул пепел желтым ногтем.
- Скажите, Монфиори, что вы думаете об этой - как ее - Изабель?..
- Вы ничего от нее не добьетесь, - ответил Монфиори. - Она из породы скользящих. Ищет только прикосновений.
- Но она ночью играет на гитаре, с собакой возится. Это скверно, не правда ли? - сказал Керн, выпучив глаза на свою рюмку.
Монфиори опять вздохнул:
- Да бросьте вы ее. Право...
- Это вы, по-моему, из зависти, - начал было Керн.
Тот тихо перебил его:
- Она женщина. А у меня, видите ли, другие вкусы.
Скромно кашлянул. Поставил крестик.
Рубиновые напитки сменились золотыми. Керн чувствовал, что кровь у него становится сладкая. В голове туманилось. Белые гетры покинули бар. Умолкли дробь и напевы далекой музыки.
- Вы говорите, что нужно выбирать... - густо и вяло говорил он. - А я, понимаете, дошел до такой точки... Вот слушайте: у меня была жена. Она полюбила другого. Тот оказался вором. Крал автомобили, ожерелья, меха... И она отравилась. Стрихнином.
- А в Бога вы верите? - спросил Монфиори с видом человека, который попадает на своего конька. - Ведь Бог-то есть.
Керн фальшиво засмеялся:
- Библейский Бог. Газообразное позвоночное... Не верю.
- Это из Хукслея, - вкрадчиво заметил Монфиори. - А был библейский Бог... Дело в том, что Он не один; много их, библейских богов... Сонмище... Из них мой любимый... "От чихания его показывается свет; глаза у него, как ресницы зари". Вы понимаете, понимаете, что это значит? А? И дальше: "...мясистые части тела его сплочены между собой твердо, не дрогнут". Что? Что? Понимаете?
- Стойте, - крикнул Керн.
- Нет, вникайте, вникайте. "Он море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю: бездна кажется сединою!"
- Стойте же, наконец, - перебил Керн. - Я хочу вам сказать, что я решил покончить с собой...
Монфиори мутно и внимательно взглянул на него, ладошкой прикрыв рюмку. Помолчал.
- Я так и думал, - неожиданно мягко заговорил он. - Сегодня, когда вы смотрели на танцующих, и раньше, когда встали из-за стола... Было что-то в вашем лице... Морщинка между бровей... Особая... Я сразу понял...
Он затих, поглаживая край столика.
- Слушайте, что я вам скажу, - продолжал он, опустив тяжелые, лиловые веки в бородавках ресниц. - Я повсюду ищу таких, как вы, - в дорогих гостиницах, в поездах, на морских курортах, - ночью, на набережных больших городов...
Мечтательная усмешка скользнула по его губам.
- Я помню, однажды, во Флоренции...