1
Была середина декабря, когда взорам Радищева открылись крепостные стены, купола и колокольни церквей стольного города Сибири, освещённые лучами предзакатного солнца. Неразговорчивый офицер, всю дорогу молчавший, предчувствуя долгожданный отдых, обрадованно воскликнул:
- Тобольск!
Офицер сопровождал от Перми. Слово, произнесённое с нескрываемым восторгом, обрадовало Радищева. Мелькнуло: прорвалось в служаке что-то человеческое. Рыжебородый офицер стал насвистывать весёлый мотивчик. Александр Николаевич с сочувствием подумал о жизни человека, заброшенного в эти холодные края. Ему захотелось сказать офицеру что-нибудь тёплое, узнать, откуда он родом и как идёт его служба. Он спросил его об этом. Тот помедлил с ответом, а потом произнёс:
- По артикулу не положено говорить с ссыльным…
Радищев не утерпел, рассмеялся. Ограниченность офицера была смешна. Подмывало бросить колкое, обидное слово, которое бы обожгло казённо-надменного человека. Но он сдержался: не стоило бросать слов на ветер. Александр Николаевич стал всматриваться в открывающуюся панораму города и через минуту забыл об офицере.
От уставших коней валил пар. Ямщик натянул вожжи, щёлкнул бичом. Коренник и пристяжная рванули. Вскоре они вынесли экипаж на взлобье. Начинался спуск к реке.
Тобольск был как на ладони. Город, частью выстроенный на Алафеевской горе, а частью по низкому правобережью Иртыша, раскинулся вдоль реки. В нагорной части находились кремль и каменные казённые сооружения. На край мыса выходила приказная палата и двумя этажами маленьких окон наблюдала за городом, расположенным в подгорной части. От берега Иртыша взбиралась на Алафеевскую гору толстая стена кремля, построенного лет семьдесят пять назад шведами, взятыми в плен под Полтавой. К кремлю примыкал гостиный двор, скорее напоминающий крепость, с четырьмя островерхими, похожими на боярские шапки, угловыми башнями. Издали Тобольск был красив и величественен.
Медленно поднимаясь по Никольскому взвозу, взмыленные лошади выбрались к воротам, ведущим к центру кремля. Отсюда открывался чудесный вид на окрестности города. Красивой дугой, начиная от Чувашского мыса, Тобольск огибал могучий Иртыш, скованный льдом. За рекой лежала огромная равнина, окаймлённая возвышенностью, сливающейся с багровой полоской вечернего неба.
Над городом, прижатым Иртышом к Панину бугру и Алафеевской горе, главенствовали позолоченные церковные кресты и купола. Среди них заметно выделялась шатровая колокольня Богородской церкви, построенная свыше ста лет назад неизвестными русскими зодчими.
Тобольск расположился на удобном и бойком месте. Через него проходили караванные пути из Сибири в Россию, из Европы в Китай и сказочную Бухарию. Здесь был перекрёсток великих дорог, культурных и торговых связей. Город по праву назывался сибирской столицей.
Но, несмотря на красивое расположение города, Тобольск представлял нерадостное зрелище; всюду были видны следы недавнего бедствия. Обуглившиеся брёвна заборов, одинокие ворота, закопчённые печи с трубами среди пустыря, особенно в подгорной части, навевали уныние и тоску. Раны пожара уже затягивались. В центре города вновь поднимались каменные купецкие дома, виднелись незаконченные постройки.
Радищев ещё в дороге слышал разговоры о несчастье, постигшем город. На другой день после пожара к Тобольску потянулись подводы с печёным хлебом из окрестных деревень и сёл. Целую неделю погорельцев безденежно кормили добродетельные селяне. Александр Николаевич узнавал в этом чуткую и заботливую душу своего народа. Таков его народ всегда: сам несчастный, а в бедствии протянет руку другому и окажет помощь. Это замечательное качество создавалось веками. И Радищев подумал, что нет среди европейских народов добрее и мягкосердечнее русских к своему брату.
Возок проехал засугробленную плацпарадную площадь и остановился у трёхэтажного дома купца Шевырина, где после пожара размещалось губернское правление. Офицер проворно взбежал на крыльцо и исчез за дверью. Из караульной будки высунулся, как лохматый пёс, солдат в тулупе, оглядел подъехавших и опять скрылся. Через несколько минут офицер появился и, не сходя с крыльца, крикнул ямщику:
- Приказано доставить в гостиницу!..
Экипажи развернулись и вскоре исчезли в боковой улице. У гостиницы приехавших встретил пожилой солдат.
- Сюда, - он махнул рукой и, когда Радищев выбрался из экипажа, приветствовал:
- Здравия желаем!
Александр Николаевич, тронутый тёплой встречей, ответил на приветствие служивого и спросил, как его зовут.
- Кличут Семён, по отцу Гордеев.
- Семён Гордеевич, - Радищев полуобернулся к экипажу и хотел попросить, чтобы солдат помог перенести вещи, но тот опередил его, взял в руки два саквояжа и сказал уже на ходу:
- Жильё уготовано.
- Спасибо, спасибо, - с благодарностью произнёс Радищев, не зная, чем объяснить столь приветливое гостеприимство тобольского начальства. Радушный приём невольно настораживал: не было ли в нём чего-то преднамеренного и коварного? Можно всего ожидать. Так разительна была перемена в отношениях к нему офицера и солдата, что Александр Николаевич усомнился в искренности неожиданной для него хорошей встречи.
- Его происходительство изволили побеспокоиться, - с тем же простодушием сказал солдат, направляясь к крыльцу. Плечи его, залитые лучами угасающего солнца, широченная спина были как у богатыря, хотя росту солдат казался среднего. Радищев на мгновение залюбовался им, но тут же спохватившись, подошёл ко второму экипажу, где суетились с узлами Степан с Настасьей. Хотелось поделиться с ними первыми впечатлениями.
- Радость улыбается нам.
Степан воспринял это по-своему.
- Надобен роздых, Александр Николаич, кости болят без привычки.
Настасья в знак согласия покивала головой, укутанной тёплыми платками и шалью.
- Будет, будет! - оживлённо проговорил Радищев и вдруг поверил своим словам. Отдохнуть и ему было необходимо, дорога изрядно утомила его.
Радищев разместился в одной из двух комнат, простенько меблированных, с окнами, выходящими в сторону Иртыша, а в другой расположились Степан и Настасья.
Незаметно спустился вечер. Синие сумерки вползли в комнату. Александр Николаевич подошёл к окну. Из-за тёмной полоски горизонта выкатывался оранжевый шар луны. Думы о своей жизни не покидали Радищева. Тревога за детей и Елизавету Васильевну щемила сердце. Где-то в глубине теплилась надежда на освобождение, несбыточная, но волнующая больше всего его душу.
В комнату тихо вошёл Степан с зажжённой свечой и остановился возле дверей. Радищев стоял к нему спиной против окна, упираясь руками о косяки. Он быстро повернулся и молча, видимо всё ещё занятый своими мыслями, посмотрел на слугу.
- У Настасьи самоварчик готов, чайку не желаете?
Степан подошёл к столу и вставил горящую свечу в медный подсвечник.
Радищев припомнил его слова, переспросил:
- Так надобен роздых, говоришь?
- Знамо.
Александр Николаевич подсел к столу и заглянул Степану в глаза.
- Может в душе каешься, что поехал? Скажи, отправлю обратно. На полпути мы, дальше труднее будет.
Добродушные глаза Степана часто замигали.
- Напраслину не возводите на меня, Александр Николаич. Никто нас с Настасьей не неволил, сами пожелали.
На душе Радищева отлегло.
- Не обижайся, Степан, не тебя, себя пытаю… А сейчас стаканчик чайку…
В дверях стояла Настасья с самоваром в руках, влажные глаза её блестели.
- Совсем по-домашнему! - воскликнул Радищев, увидев Настасью. - Что это значит?
Степан поспешил ответить:
- Настасья свой самоварчик достала. С ним будто в родном Аблязове, на душе веселее.
- Очень хорошо! - проговорил Радищев и оживлённо добавил:
- Скорее к столу. Чашки, чашки сюда!
Чай пили втроём. За дорогу Степан и Настасья привыкли есть вместе с Александром Николаевичем. Впервые за всё время они говорили о простых, обыденных вещах, ощутив тёплый домашний уют.
- Скоро и рождество христово, - сказала Настасья. - Святки. В Аблязове-то молодые на Тютнаре по льду катаются, а вечерами - гадают…
Александр Николаевич вслушивался в её слова и, улавливая тоскливые нотки в голосе, думал, какая грусть лежит сейчас на душе этой женщины, решившейся вместе с добрым Степаном ехать в такую даль.
- Скучно тебе будет, Настасьюшка, в чужих краях.
- Что вы, Александр Николаич! Какая тут скука! В заботах, да в хлопотах времечко пролетит незаметно. Бог милостив, глядишь, и дойдут до него молитвы, пораньше освободят вас.
- Молишься за меня? - спросил Радищев.
- Молюсь, - призналась Настасья.
- А нужно ли за меня молиться?..
Настасья пристально посмотрела на Радищева, словно желая убедиться, шутит он или говорит серьёзно.
- Как же не молиться-то, - сказала она опять, - Сибирь гробом жизни почитают…
- Подумай, что язык-то говорит, - прервал её Степан.
- Что на уме, то и на языке, - прямо молвила Настасья.
- И в Сибири хорошие люди живут…
- Верно, Александр Николаич! Верно! - поддакнул Степан. - Сбрехнула баба, не подумавши…
- И вольный человек живёт здесь в своё удовольствие. Природа дикая, но прекрасная.
Они смолкли.
- Давайте, погорячее налью. - Настасья протянула руку за чашкой Радищева и опять заговорила о своём.