Один из этих маленьких писателей оказался человеком учёным. Он посмотрел на свою задачу серьёзно, написал длинное сочинение и щеголял учёностью. Он сообщал своему воображаемому другу не только о внешнем виде зверей, но и об их нравах, привычках, образе жизни на воле. Сообщал, что львы, тигры и пантеры принадлежат к "семейству кошек" и т. п.
Другой был большой фантазёр. Вид каждого зверя напоминал ему какую-нибудь страницу из прочитанных путешествий. И он описывал больше охоту на этих зверей. Описывал с таким увлечением, словно участвовал во всех этих охотах сам.
"Бить бизона пулей в голову положительно невозможно! - восклицал он. - Пуля сплющится, и охотник должен выждать момент, когда разъярённое животное кинется на него, наклонив голову, и тогда бей пулей в крутую шею!"
Всякий писал по-своему. Всякий жил в "сочинении" своей жизнью. Каждый писал то, что он действительно думал.
А учитель следил за тем, чтоб мысли были изложены правильным родным языком, и ставил за это изложение "очень хорошо" и серьёзному сочинителю, щеголявшему учёностью, и мальчику, несомненно обладавшему творческой фантазией, и ребёнку, склад ума которого расположен к шутке.
Разве художественная фантазия или остроумие - недостатки?
Дети, это - цветы. Нельзя же ведь требовать, чтоб все цветы одинаково пахли.
Пусть дети умеют хорошо излагать то, что думают. В этом и состоит обучение родному языку.
Но никто не кладёт свинцового штампа на их мысль:
- Думай вот так-то.
А у нас!
Урок русского языка.
- Разбор "Птички Божией". Мозгов Николаи!
Встаёт маленький и уже перепуганный Мозгов Николай.
- Мозгов Николай! Разберите мне "Птичку Божию". Что хотел сказать поэт "Птичкой Божией"?
Мозгов Николай моргает веками.
- Ну! Мозгов Николай! Что хотел сказать поэт?
- У меня мамаша больна! - говорит вдруг Мозгов.
- Что такое?
- У меня мамаша больна. Я не знаю, что хотел сказать поэт. Я не мог приготовить.
- У Мозгова Николая мамаша всегда бывает больна, когда Мозгов Николай не знает урока. У Мозгова Николая очень удобная мамаша.
Весь класс хихикает.
- Я ставлю Мозгову Николаю "нотабене". Голиков Алексей! Что хотел сказать поэт "Птичкой Божией"?
- Не знаю!
- Голиков Алексей не знает. В таком случае Голиков Николай.
Голиков Николай молчит.
- Голиков Алексей и Голиков Николай никогда ничего не знают. Постников Иван.
- У меня, Пётр Петрович, нога болит!
- При чём же тут поэт?
- Я не могу, Пётр Петрович, стоять!
- Отвечайте в таком случае сидя. Постников Иван и сидя не знает, что хотел сказать поэт. В таком случае, Иванов Павел!
- Позвольте выйти!
- Что хотел сказать поэт "Птичкой Божией"?
- Позвольте выйти!
- Иванов Павел хочет выйти. Иванов Павел выйдет на целый класс!
И уроки-то русского языка идут на каком-то индейском языке! Словно предводитель команчей разговаривает:
- Бледнолицый брат мой - собака. Язык бледнолицего брата моего лжёт. Я сниму скальп с бледнолицего брата моего!
В это время над задней скамейкой поднимается, словно знамя, достаточно выпачканная в чернилах рука.
- Патрикеев Клавдий знает, что хотел сказать поэт. Пусть Патрикеев Клавдий объяснит нам, что хотел сказать поэт!
Патрикеев Клавдий поднимается, но уверенность его моментально покидает:
"А вдруг не угадаю".
- Почему же Патрикеев Клавдий молчит, если он знает?
Все смотрят на Патрикеева и начинают хихикать.
Патрикеев Клавдий думает:
"Не попроситься ли лучше выйти?"
Но стыдится своего малодушия и начинает неуверенным голосом:
- В стихотворенье "Птичка Божия" поэт, видимо, хотел сказать… хотел сказать… вообще… что птичка…
А класс хихикает всё сильнее и сильнее:
"Ишь какой знающий выискался! Знает, что поэт хотел сказать! Этого никто, кроме Петра Петровича, не знает!"
Патрикеев готов заплакать:
- Прикажите им, чтобы они не смеялись…Тут вовсе нечему смеяться… Поэт хотел сказать, что птичка… вообще не работает, ничего не делает… и всё-таки сыта бывает…
- Не то! Пусть Патрикеев Клавдий сядет и никогда не вызывается отвечать, когда не знает. Никто не знает, что хотел сказать поэт в "Птичке Божией"? Никто? Ну, как же так? Это так просто.
И учитель объясняет:
- Вкладывая песню о птичке Божией в уста кочевых и неоседлых цыган, поэт тем самым хотел изобличить перед нами низкий уровень этих цыган. Ибо только с точки зрения…
- Пётр Петрович, будьте добры помедленнее. Я не успеваю записывать! - говорит первый ученик.
- Надо понимать, а не записывать! Ибо, говорю я, только с точки зрения кочующих и беззаботных цыган может служить предметом восхваления такая беззаботность птички. Похвала же птички за её праздность и ничегонеделание была бы немыслима в устах такого просвещённого человека, каким, бесспорно, является поэт. Всё поняли?
- Всё поняли! - хором отвечает класс.
- Мозгов Николай, повторите!
- Поэт вкладывает птичке в уста…
- Садитесь. Повторяю ещё раз. Вкладывая в уста не птичке, а цыганам, поэт, несомненно, думал этим… Ну, да всё равно! Запишите.
И все зубрят к следующему уроку это обязательное "толкование птички".
И так со всем, что только читается и обсуждается в классе.
И чем больше школьники читают и обсуждают, тем больше они отучаются думать, разбирать, понимать.
Похоронным звоном над самостоятельной критической мыслью звучит каждое учительство:
- Поэт хотел этим сказать…
Своя мысль заменяется штампованной мыслью обязательного и узаконенного образца.
Никто уж и не пытается думать. Всё равно не попадёшь и ошибёшься. Учитель скажет, как это надо понимать на пятёрку!
Нет ничего более притупляющего, как гимназические "сочинения по русскому языку".
В провинции у меня был добрый знакомый, видный общественный деятель и необыкновенно чадолюбивый родитель.
Когда его дети держали экзамен, экзамен держал весь город. Одни знакомые, - мой приятель был большой хлебосол, у него всегда бывал весь город, - одни знакомые летели хлопотать у попечителя, другие у директора, третьи разлетались по учителям.
Если кому-нибудь из детей задавали трудную задачу по алгебре, - в решении её принимали участие профессора математики местного университета. В дни "сочинений на дом" приглашались на помощь адвокаты и литераторы.
И вот старшему сыну задали задачу на тему:
- О пользе труда.
Была созвана консультация.
Отец ходил, разводя руками:
- Чёрт знает, какие темы задают детям. Поистине не понимаю, какая такая польза труда! Труд, это - проклятие. Бог, изгоняя из рая, проклял людей трудом!
Мы наперерыв старались изложить пред юношей все полезные стороны труда.
Рисовали самые соблазнительные перспективы.
- Вот что можно на эту тему написать!
- Вот что ещё можно прибавить!
- Вот ещё что!
Но юноша качал головой:
- Нет, это не то! Это всё не годится. Придётся, папа, пригласить Семёна Пуприкова!
Семён Пуприков был ученик другой гимназии, но "человек знающий".
- Он на сочинениях собаку съел.
Пуприкова пригласили обедать на другой день, и родственница, заведовавшая хозяйством, спросила даже:
- А что этот твой Семён Пуприков любит? Не сделать ли по этому случаю блинчики с творогом? Такие, подрумяненные. Или лучше будет оладьи с вареньем, только пожирнее?
Наше самолюбие было, чёрт возьми, задето! И на следующий день мы, и присяжные поверенные и литераторы, явились на обед с Семёном Пуприковым.
Пуприков оказался мальчиком небольшого роста и очень головастым.
Так, ничего особенного!
Явился он в дом с полным сознанием важности своей миссии. С таким видом входят в дом нотариусы, приглашённые к умирающему составить духовное завещание, судебные пристава, являющиеся для описи имущества, и немногие им подобные.
Вплоть до обеда Пуприков ничего не говорил, ел хорошо: всего взял вдвое, а оладий с вареньем спросил даже четыре раза.
После обеда тут же, за столом, начали говорить о сочинении.
- Ну-с, как же надо написать "О пользе труда"?
Семён Пуприков обвёл всех нас серьёзным и даже, как мне показалось, строгим взглядом, сжал губы, подумал с минуту и сказал глухим голосом:
- Тут Демосфен необходим!
Присяжные поверенные даже подпрыгнули:
- Как Демосфен?!
- А так Демосфен! - снова помолчав, продолжал Пуприков и, откинувшись к спинке стула, заговорил голосом, в котором послышалось даже что-то пророческое:
- Так, мы можем убедиться в пользе труда, только изучив историю Демосфена. Теперь период, Будучи от природы косноязычен и обладая физическими недостатками, которые не позволяли ему и думать о выступлении в качестве оратора, из боязни насмешек со стороны сограждан, Демосфен непрестанным трудом не только избавился от этих недостатков, но и сделался знаменитейшим оратором, слава которого далеко перешла пределы его родины и границы его времени! Ну, тут насчёт камешков в рот, беганья по горам и всего прочего!
Мы переглянулись почтительно.
- А затем нужно, - продолжал наставительно Пуприков, - сопоставить Демосфена с лаццарони.
- Как с лаццарони? - воскликнули все, глубоко поражённые. - При чём же тут лаццарони?
Пуприков Семён снисходительно улыбнулся.
- А как же?
И снова приняв вид вещей пифии, он продекламировал, полузакрыв глаза: